Последующие дни стали для Неджиба самым счастливым временем за многие годы – словно пробуждение после кошмарного сна, длившегося несколько безумных дней. Он жил в тишине, среди ароматов моря, между водой и небом, все больше отдаваясь охватившему его чувству утраты, добровольно погружаясь в него, равнодушно наблюдая, как проходят дни.

Усталые от утренних прогулок на лодке, измученные ветром и солнцем, с нервами, успокоенными песнями волн, с глазами, уставшими от яркого света, они возвращались домой, где их ждали прохладная тень, приготовленная еда и приветливая улыбка – все это было как целебный бальзам для больной души.

Иногда после полудня, когда ветер стихал, они втроем устраивались в плетеных креслах на балконе и, утопая в подушках, предавались ленивому сну под палящим июльским солнцем.

Неджиб уже начал считать этот дом своим. Чтобы не уезжать из этих мест, он хотел поселиться в отеле в Тарабье, наслушавшись восторженных рассказов о том месте. Но Сюрейя так настойчиво уговаривал его провести сезон вместе, что ему пришлось согласиться.

Няня Бехидже иногда скрашивала их ленивые часы. С коробкой спичек и пепельницей в руках она приходила к ним и, отказываясь от предложенного кресла, усаживалась на маленький коврик на полу и погружалась в курение.

– Опять началось! – ворчал Сюрейя.

– А у вас разве лучше? – огрызалась она, жалуясь на пианино.

Суад занималась музыкой каждый день, и пальцы ее обретали прежнюю ловкость. Стоило им лишь немного посидеть в тишине, как Неджиб взглядом умолял ее, и она тотчас вставала с приятной улыбкой, спрашивая: «Ну, что сегодня разучим?» Так постепенно сложился целый репертуар. Бывало, полюбив какую-то мелодию, они потом надолго забывали о ней, потому как новых произведений было еще так много! Неджиб упрашивал сыграть их, а Суад жаловалась, что у нее нет времени.

Пока они занимались за пианино, Сюрейя подшучивал над няней. Мужчины отдыхали в табачном дыму, изредка прерывая молчание, а когда у няни заканчивалось терпение и она пыталась от них сбежать, Сюрейя не давал ей этого сделать – это всегда вызывало всеобщий смех.

Неджиб пережил здесь такие мгновения, которые никогда не сможет забыть. Музыка пробуждала в его душе все способности, мечты и стремления, наполняла его жаждой любви и самопожертвования – потребностями, которые, будучи неутолимыми, сначала сладко волновали, а потом мучительно терзали его. Чаще всего это было не столько печалью, сколько тоской по всем недостижимым прекрасным вещам, в которой он утопал, обманывая самого себя.

Когда он подходил поблагодарить Суад после игры, его взгляд иногда скользил с нот на ее руки, а затем поднимался к ее лицу. Тепло, исходящее от этих рук, ангельское спокойствие ее лица, томный взгляд темных глаз, наполненных поэзией музыкальных звуков – все это возвращало его к мыслям о собственном браке. Глядя на нее, Неджиб с отчаянием осознавал невозможность найти подобную – ту, что соответствовала бы всем его мечтам. Мысленно он поздравлял Сюрейю с таким счастьем, но сердце его при этом сжималось при мысли, что ему вряд ли так повезет.

Неджиб так преувеличил в своем воображении ее совершенства, доведя их до невероятных высот, что порой ему хотелось плакать перед этим божественным созданием – перед спокойной улыбкой на этих губах, перед ясным, порой игривым взглядом этих глаз. «Ах, как же повезло Сюрейе!» – думал он. А ему какая женщина достанется? Но жениться ли ему вообще? Решил ли он это окончательно? Если невозможно найти такую, как она, зачем тогда жениться?

«А вдруг найдется такая же? – мысленно спрашивал он себя, как вдруг его осенило: – А если бы мне встретилась она раньше…»

Эта мысль вызвала столь сильное и мучительное волнение, что он простонал: «Ах, если бы она была моей, я бы умер от счастья!»

Молодой мужчина не мог избавиться от этой мысли – она овладела им, околдовала его. Если бы Суад принадлежала ему… Он строил в воображении целую жизнь, и от одного этого счастья – даже мнимого – он изнемогал, обессиленный мучительным, сладостным влечением.

Он представлял, как вплетется в ее жизнь, как будут проходить их дни, как он будет жить в качестве хозяина ее судьбы. Ее отношение к нему, поведение с ним как с мужем… Эти мысли сводили Неджиба с ума. О Аллах, если бы Суад смотрела на него тем же взглядом, говорила тем же голосом, любила той же любовью, что и Сюрейю!

Он погружался в эти мысли на долгие часы, изнуряя себя. Сначала он искренне верил в эту иллюзию, опьяненный ею, но потом, замечая, как холодно звучал ее голос в сравнении с его мечтами, чувствовал, как сжимается сердце. Порой ему чудилось, что она зовет его просто по имени: «Неджиб…» – но в действительности она обращалась к нему сухо: «Неджиб Бей». И это убивало его. Ее ласковый взгляд, которым она одаривала Сюрейю, становился чуть более сдержанным, словно стеклянным, когда она обращалась к Неджибу.

А между тем его губы знали только одно имя – ее имя. Не официальное «Суад Ханым», а просто «Суад… Суад…» – шепотом, со вздохом. «Суад…» – ее имя было полно радости, мольбы, благодарности и тоски. И когда его душа горела жаждой произнести это имя вслух, необходимость обращаться к ней с холодной почтительностью становилась пыткой.

И тогда, если к нему не обращались, он начинал повторять ее имя про себя, шептать его в одиночестве. Это наполняло его головокружением запретного счастья – его губы дрожали, всегда дрожали, произнося это имя. Он запирался в своей комнате и сто раз, тысячу раз повторял: «Суад… Суад…» – пока внезапно его не охватывал страх.

Во что он втягивается? Это же преступление!

«Я слишком увлекся в последние дни… Это ее влияние… Пройдет!» – пытался он убедить себя, но все равно не мог отрицать, насколько это уже стало важной частью его существа.

Мысль о ней держала Неджиба в таком изнурительном плену, что он не мог лишить себя этого сладостного мучения. В этом была какая-то опьяняющая прелесть, счастье, лишающее воли. И у него не хватало сил, не было власти над собственной душой, чтобы отказаться от этого счастья. Он никогда не владел своей душой – всегда был ее игрушкой. Вспоминая, как проходили прежние увлечения, мужчина надеялся: «И это пройдет, как все они». К тому же он знал, что это никогда не станет реальностью – останется лишь мечтой, тоской.

Неджибу всегда, всегда нужны были романтика и страсть. Когда он не был увлечен ни одной женщиной, он любил саму любовь – и потому всегда был влюблен в саму женственность. Многие женщины оставляли после себя недели тоски – влечения, которое не могло быть удовлетворено ни добродетелью, ни честью и в итоге разрушало его.

Он не находил в себе ни капли корысти, ни мысли об измене. Он ненавидел добиваться цели недостойными средствами. И хотя не мог вынести даже малейшего проявления своего желания без страданий, он скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы себе хоть намек на него.

О, он был пленником – пленником собственной души, рабом страсти, охваченным чарующей силой своих мыслей. Сегодня, защищая честь Сюрейи и чистоту Суад, он готов был броситься навстречу любой опасности – и именно потому, что его чувство было всецело духовным, лишенным всякой плотской примеси, он не считал его предательством.

Чем больше Неджиб размышлял, тем яснее понимал: он любил не Суад, а ее душу, только душу. Это была любовь иного рода. Он обожал в ней то, что нельзя было ни постичь, ни обладать, – то, чего не найти ни в одной другой женщине: ее аромат, ее взгляд, ее улыбку. И этот живой взгляд, чистый, как дыхание ее благоухающей груди, эта невинная улыбка – как мог он отказаться от этого безмолвного, благоговейного поклонения?

Для Неджиба это чувство стало тоской по чистой и светлой душе – ради одного взгляда он готов был отдать жизнь. И он отдался этому чувству всецело.

Но постепенно в этой страсти начали проступать своеволие, эгоизм, порывы. Мысль о том, что Сюрейя физически владеет Суад, прежде не причиняла ему боли. Однако желание обладать ею духовно, единолично, становилось все нестерпимее. И когда его обостренное внимание улавливало малейшую частицу ее души, склоняющуюся к Сюрейе, он испытывал мучительную боль. Это ревность? Губы его скривились в горькой усмешке. «Только этого не хватало!»

Музыка оставалась единственным, что объединяло только их двоих, без участия Сюрейи. Однажды посреди ночной тишины, после дуэта «О, сладкая нега!»[24] из «Рюи Блаза», погрузившего их в забытье, они вернулись в реальность – и обнаружили Сюрейю дремлющим в кресле.

– Он не любит музыку, – просто сказала Суад, и в ее голосе Неджиб уловил такую горечь сожаления, что его охватила глубокая радость. Значит, они оба любили одно и то же. И любили так, что забывали весь мир – и даже его, даже Сюрейю. Тогда лишь их души оставались наедине, сливаясь в гармонии, куда Сюрейя не мог проникнуть.

С этих пор музыка стала для Неджиба откровением – соединительницей душ, вдохновительницей. Целым миром, миром для поклонения, где он и Суад, если уж не суждено им быть вместе в этом жестоком мире, могли обо всем вокруг позабыть, будучи опьяненными музыкой.

Но однажды он спросил себя: «Что же я делаю? Ах, это потому, что я человек… Потому что я создан не из камня…»

Но зачем поддаваться этим мыслям? Зачем, против собственной воли, погружаться в ненавистный мир измены и скверны? Молодой мужчина стонал, чувствуя, как в их присутствии, глядя на Суад, его сердце кричит: «Я люблю тебя! Люблю!»

Он видел, насколько чудовищным преступлением с точки зрения человеческих законов было его чувство, если отбросить все философские оправдания. И чем больше Неджиб думал о том, как этот огонь, разгораясь, превратится в болезненный нарыв, тем лихорадочнее метался между двух невозможностей, сжигаемый собственным пламенем.

Но раз укоренившаяся привычка, перейдя в действие, разрастается с болезненной стремительностью. Пятнадцать дней Неджиб был пленником этого чувства, заглушая все остальные, позволяя ему властвовать над собой, пока все тревоги и сомнения не умолкли. Теперь же он оказался во власти такого страха и смятения, что этим утром, доведя себя до отвращения и ненависти к самому себе, был совершенно раздавлен.

Будто провалившись в темную и огненную бездну, он чувствовал, что тонет во всей этой скверне. Он осознал, в какую жалкую беспомощность, в какую безысходную тоску впал. Тщетно пытался убедить себя, что раз все это – лишь плод воображения, то в этом нет ничего плохого, что раз в его намерениях нет коварства, то и бояться нечего.

«Что же делать?» – спрашивал себя Неджиб, не в силах отрицать, что все это – вещи, в которых нельзя признаться, за которые его осудят, если раскроют.

Но бежать, покинуть эту тихую жизнь значило снова погрузиться в кошмар и суету. Это была жертва, на которую он не мог пойти добровольно… Оставалось только ждать до последней опасности, а затем бежать. Но ведь опасность никогда не достигнет той крайности.

Эти колебания порождали новые мысли, превращая его ночи в бурю. После таких бессонных ночей, стоило ему снова увидеть ее, снова жить под ее взглядом – жить любой ценой, – как он забывал обо всем. С рассветом приходило спокойствие, и после кошмаров наступало утро, легкое, туманное, но чистое и ясное.

Откладывая решение до ночи, он оставался в смятении, лишенный воли, охваченный страстью.

Неджиб так жаждал голоса Суад, так остро ощущал каждый ее шаг, так пылал под ее взглядом, что порой – то от восторга и тоски, то от отчаяния и страсти – ему с трудом удавалось сдержать желание кричать.

Он чувствовал ее присутствие в каждом уголке дома, восхищался тем, как тихо и нежно она, словно ангел, царила здесь, боготворил ее – а потом, когда она подходила к Сюрейе и садилась рядом, с взглядом, полным горячей преданности, его сердце, только что трепетавшее от радости, сжималось, оставляя его с разбитой, плачущей душой.

Неджибу хотелось кричать: «Я умираю за тебя, ради тебя, ради твоих глаз!»

Но вместо этого он обращался к ней официально и спокойно – и это убивало его.

Много раз эта любовь, так медленно созревавшая, на этой стадии вдруг ускоряла свой бег, и теперь, раз признавшись себе в ней, он словно понимал, что любил ее годами и всегда это знал. Неджиб чувствовал, будто он тонул в этой любви, как в безбрежном океане.

Дни шли, а его колебания сменялись мнимыми решениями и промедлением из-за нерешительности – с тех пор, как он уехал из Стамбула, прошло уже двадцать дней. В действительности, в этой борьбе с самим собой он с тревогой замечал, что его уверенность в себе, его воля слабеет, и он все больше приближается к опасному порогу.

Однажды он сказал себе: «Раз у нее нет и не может быть ни малейшего подозрения…», – и попытался убедить себя в этом. Ведь Суад никогда не узнает об этих его мыслях. Он предпочел бы смерть малейшему проблеску отвращения и ненависти в ее глазах. И невольно задавал следующий вопрос: «Ну и что тогда?»

Но ни уверенность, ни боль не могли полностью овладеть его душой, продолжая терзать Неджиба. Даже когда он забывал обо всем и просто поддавался своим чувствам, когда, казалось бы, должен был освободиться от всех тревог и наслаждаться приятными моментами, он ощущал тяжесть на сердце, словно какое-то беспокойство не оставляло его. Легкая, едва заметная, но упорная тоска медленно утверждалась в нем, превращаясь в навязчивую страсть.

Раньше Неджиб был счастлив просто оттого, что любил ее, но теперь осознавал, как одинок и беспомощен в этом счастье. Чем больше он представлял, как Суад могла бы разделить его чувства – словно это было чем-то далеким и невозможным, – тем чаще бормотал: «Ах, если бы это было возможно…»

Вся его жизнь, до каждого мгновения, принадлежала Суад, ограничивалась ею. Что бы он ни видел во сне, о чем бы ни думал – все было связано с ней. Даже если Неджибу снились другие, он просыпался с уверенностью, что видел ее. И когда в своих мечтах он видел ее рядом с Сюрейей, само обладание этими фантазиями становилось для него счастьем.

Но потом начиналась мука – возвращение из грез в реальность. И он любил даже эту муку, потому что она вела его к желанной встрече с ней.

Иногда, спустившись вниз, он обнаруживал, что ее еще нет. Тогда он становился рассеянным, не понимал, что ему говорят, сам говорил бессвязно, чувствуя себя совершенно потерянным. Но стоило Неджибу уловить ее приближение – еще до того, как раздавались шаги, – как он краснел, сердце его бешено билось, а при звуке ее голоса он готов был потерять сознание.

Когда он видел, как Суад говорит, чувствовал, как ее взгляд обращается к нему, его охватывал страх – страх потерять над собой контроль.

«Вот к чему приводит эта потеря самообладания!» – размышлял он, содрогаясь при мысли, как ужасно может все обернуться со временем.

«Это же настоящее предательство, низость…» – хотел было воскликнуть он. Но пока один из многочисленных «Неджибов» в нем произносил эти слова, другой насмешливо бросал: «Господин разыгрывает трагедию!», а третий, оставаясь равнодушным к обоим, действовал наперекор, думая лишь о себе, своем счастье и о своей Суад.

И он сам, игрушка в руках этих противоборствующих сущностей, жалкий и безвольный, то отдавался одним порывам, то другим, не видя никакого выхода. Его охватывал страх – порой, заглядывая в темные глубины своей души и видя, на какую подлость способен, Неджиб пугался самого себя.

Сюрейя же жил, не ведая никаких подозрений. Его абсолютная уверенность в себе вместе с привязанностью к Неджибу делали его совершенно безмятежным. Он был поглощен своей лодкой, парусами, женой, отдавая свою жизнь на волю ветров. В его облике было что-то неуловимое – то ли рассеянность, то ли серьезность, то ли легкомыслие. Дома он вел праздную жизнь, подшучивая над няней Бехидже, дразня Суад, смеясь над фортепианной страстью Неджиба. Теперь его охватило новое увлечение – рыбалка.

– Ах, вот бы прошел еще месяц, вот бы мы пережили еще и август, – говорил он, заранее радуясь, как будет рассказывать о незабываемой ночной ловле луфаря.

Что касается Суад, она все глубже погружалась в мучительную странность своего состояния. С отчаянием она поражалась, как счастье в жизни зависит от необъяснимых чувств, от мелочей, которыми невозможно управлять, – вещей, которые со стороны кажутся такими мелкими, простыми, но на деле превращают тебя в свою игрушку.

Год назад при тех же обстоятельствах жизнь казалась ей такой счастливой и безмятежной, а теперь, прозрев от необъяснимых и невыразимых перемен, Суад с горечью осознавала, что стала жертвой не счастья, а лишь иллюзии счастья, которая, как и все в жизни, сохраняет лишь его видимость. Ее жизнь теперь будет протекать с этой незаживающей раной.

Все яснее понимая свое одиночество, которое не в силах была предотвратить, она жила в раздражении, слишком ясно осознавая действительность. Наблюдая, как Бехидже и Неджиб скрашивают ей жизнь, как они помогают ей в развлечениях, Суад думала: «Значит, без них я останусь совсем одна. Без них нам не о чем будет говорить, будет невыносимо скучно, жизнь станет нестерпимой!» – и не могла простить Сюрейе его непонимания, того, что он оставляет все на нее, занимаясь всякими пустяками.

Вот и няня собиралась уехать на днях на виноградники, а там, глядишь, и Неджиб тоже захочет уехать. Не мог же он посвятить всю свою жизнь их затворничеству! Вот тогда Сюрейя заскучает еще больше – без друзей, без развлечений, и кто знает, что из этого выйдет. Тогда к нему и подступиться будет нельзя!

Суад останется без их помощи, без друзей, одна, без опоры, и если даже сейчас, когда все делается само собой и есть компания, ей так тяжко, то что же будет потом, без них? Эта мысль повергала ее в полное отчаяние. Устав от борьбы, охваченная тревогой, она готова была все бросить, разрыдаться перед всеми и крикнуть: «Да взгляните же на меня! Вам кажется, что я счастлива и спокойна, да? Но вот же я плачу… Значит, не так уж я счастлива, о нет, и совсем не спокойна… совсем-совсем нет… Где же счастье?!»

И когда требовалось объяснить причину этих своих порывов, молодая женщина не находила слов, не видела серьезной причины – и от этого ей становилось еще хуже.

Море вдохнуло новую радость в жизнь всех троих. Перед домом была купальня, которую хозяин построил для себя, когда жил здесь, но потом не снес – зимой нужно было лишь кое-что починить.

Сюрейя обожал море, Неджиб и сам был не прочь искупаться, а Суад, хоть поначалу и волновалась, теперь привыкла. Лишь няня, даже сидя в комнате, кричала, будто ее уже тащили в воду: «Упаси Аллах!» С тысячей уговоров ее все же привели к морю, но, едва взглянув с порога вглубь, на темные воды, она затряслась и стала молить о пощаде.

Теперь же купания по утрам и вечерам стали традицией. Утреннее море снимало оцепенение сна, а вечернее – смывало пыль усталости, исцеляя нервы Суад.

– Давай поставим твою лодку в более тихое место, где она была бы защищена! – однажды сказал Неджиб Сюрейе, а потом добавил со смехом: – Чему я действительно удивляюсь, так это тому, что ее до сих пор не перевернуло шквалистым ветром!

Но заметив тень тревоги в глазах Суад, тут же ее успокоил:

– Не бойтесь, не бойтесь! При первой же поездке в Стамбул я куплю Сюрейе спасательный жилет. На всякий случай… А пока пусть ваша лодка остается непотопляемой.

Сюрейя разозлился и стал доказывать, что его лодка крепка, как яхта или трехмачтовое судно, рассказывал, как во время недавней гонки у Истинье они накренились так, что борта коснулись воды, но ни капли не просочилось внутрь, и поклялся, что купил бы ее, будь у него деньги.

Однажды, возвращаясь из Бююкдере, они снова заговорили об этом. Неджиб, заметив, что лодка стала для Суад источником недовольства, постоянно поднимал эту тему, желая видеть ее на своей стороне. Суад молчала, лишь взглядом поддерживая его и дразня Сюрейю. Ей даже нравилось, что муж оставался без ее поддержки в этих спорах о лодке.

Внезапно их экипаж вынужден был остановиться на повороте – четыре-пять карет следовали друг за другом, и по толпе зевак стало ясно, что это свадебный кортеж. Сюрейя, видя, что не может парировать доводы Неджиба, воспользовался случаем:

– Да брось ты эту лодку, ради всего святого! Лучше бы о своей свадьбе подумал, а то ведь состаришься в одиночестве! Гляди, на каждом углу свадьбы играют.

Эти слова заставили и Суад, и Неджиба погрузиться в грустное молчание.

Неджиб смотрел, но не видел, как перед ним одна за другой проезжали кареты, размышляя о том, каким мучительным испытанием стала для него сама мысль о браке.

Жениться… Но разве это возможно теперь без предательства?

Для него женитьба означала бы лишь одно – если бы Суад полюбила его. Только если бы ее прекрасные, страстные глаза сказали ему все без слов. Но это было бы равносильно смерти.

Суад же думала о том, как счастлива должна быть сейчас эта невеста. Как счастлива она сейчас и как счастлива будет! Год, два, может, дольше – жизнь ее будет наполнена радостью. Она вспоминала свои первые годы замужем. Сравнивая те дни с нынешними, с горькой завистью она смотрела на невесту. Представив себя на ее месте, вновь переживая чувства невесты, Суад едва сдерживала слезы. Как далеки теперь те времена! С грустью думала она о той жизни, которая отныне была для нее навсегда потеряна. Почему, о Аллах, почему та жизнь умерла? И почему ее уже не вернуть? Разве счастье дается лишь раз? Та жизнь, что делала все вокруг прекрасным, та безудержная радость… Неужели все это безвозвратно кончилось?

Мысль о том, что со временем ее преданности и любви уже не хватает, чтобы сделать любимого человека счастливым, повергала Суад в тоску. Виня прежде всего себя, она порой злилась на себя, осознавая несправедливость своего отношения к Сюрейе. Затем, в тысячный раз понимая, что и она не виновата – виновата жизнь с ее не подвластной никому логикой, – она ощущала изнеможение. Жить дальше, продолжать существовать перед лицом несбыточных желаний, снова переживать те годы с юным сердцем и юными мечтами – какая мука! Значит, все кончено? Для нее действительно все закончилось? Значит, пришло время принять окончательное решение: годы будут проходить в нарастающем отвращении и бессилии, пока старость однажды не сломит ее. И все это – так и не успев по-настоящему пожить, когда все еще думают, что жизнь только начинается… Неужели все действительно кончено?

Потом она смотрела на Неджиба и думала: у него впереди еще несколько лет счастья, и это радовало ее. Привязанность к нему, его готовность к такому счастью согревали душу Суад. Но мысль о том, что и его может постичь та же участь, не давала покоя. Она пыталась отогнать ее добрыми пожеланиями, представляя, как они с Сюрейей увидят Неджиба счастливым в браке. Однако вскоре приходило осознание: однажды и Неджиб со своей супругой упустят мечты, желания, молодость, став усталыми и разочарованными. Даже весна с ее ароматами, красками, изобилием и радостью неизбежно уступит место бесцветной тоске и скуке. Все обречено исчезнуть и угаснуть – и эта горькая безысходность ранила ее.

С тех пор, как эта мысль впервые посетила Суад, она превратилась в навязчивую болезнь. Сначала она принимала ее как нечто естественное, по капле вкушая причиняемую ею боль. Но однажды дело дошло до того, что она намеренно оставалась одна, чтобы без помех предаваться этим размышлениям. Это было похоже на медленное самоубийство, на отравление. Постепенное угасание всего – первых пылких надежд и ярких красок – и превращение их в тоску, апатию, тревогу и тьму действовало как яд, убивающий ее медленно, по капле. И после того, как она сама становилась его жертвой, находила горькое утешение в осознании того, что это участь не только ее, Суад, но и общий закон бытия. Размышляя обо всем этом, молодая женщина ощущала какое-то странное опьянение от усталости.

Когда остальные спрашивали: «Что с тобой? Почему ты задумалась?» – она считала излишним даже отвечать, ограничиваясь тем, что многозначительно поджимала губы. Шитье стало ее постоянным занятием, потому как оно хоть как-то оправдывало ее задумчивость.

Но разница между ее положением и положением других состояла в том, что для нее весна жизни уже прошла, тогда как многие еще только надеялись на нее. Для Суад весна началась с замужества – все ее радости и благополучие брали начало оттуда. Поэтому, каким бы отчаявшимся и избегающим людей ни казался Неджиб, она видела его счастливым – ведь ему только предстояло жениться.

Среди всех этих мыслей в сердце Суад, словно маятник, раскачивалось болезненное сравнение своей жизни с жизнями других. То ее охватывала безграничная скука и апатия, то горький страх и тревога. Она с ужасом осознавала, что все – мечты, молодость, счастье – с безжалостным упорством ускользает от нее, ускользает прямо сейчас. И понимала свое бессилие что-либо изменить – ее жизнь, по сути, уже закончилась.

Все это требовало кровавой борьбы, тщательно скрываемой под маской естественной улыбки и деликатности, что еще больше истощало ее нервы. Бесконечные головные боли, упадок сил, несварение – все это вместе лишало Суад радости. Она дошла до того, что, несмотря на внешнее благополучие и отсутствие видимых причин для тревоги, стала жертвой тоски, разъедающей ее изнутри.

Правда, Сюрейя, поглощенный своими делами, ничего не замечал. Но Неджиб – с его тревожным взглядом, с его страстной заинтересованностью – все видел. В этой тьме он иногда замечал ее неизвестные печали, но, не находя причины, изнемогал в догадках, воображая бури в ее душе. Мысль о том, что Суад, возможно, думает о другом мужчине, сжигала его изнутри. Он боялся утратить к ней уважение, боялся увидеть ее падение с пьедестала – и потому старался не думать об этом.

«Какая же это эгоистичная мысль, – усмехался он. – Как будто это что-то изменит!»

Он размышлял, искал причину ее состояния, анализировал ее отношения с Сюрейей. Хотя прежней гармонии между ними уже не было, но и раньше, когда он не был так близок с ними, подобные размолвки казались естественными.

«Два характера, какими бы подходящими друг другу они ни казались, – рассуждал он, – при постоянном совместном проживании с годами неизбежно сталкиваются. Либо оба властны – и тогда вечные ссоры, либо один супруг подчиняет себе другого».

Хотя Неджиб, с его врожденной чуткостью, мог бы распознать признаки болезненности в тонкой натуре Суад, он не понимал причин этой болезненной чувствительности и оставался в неведении.

Порой Неджиб изнывал от жгучей ревности, не находя объяснения подавленному состоянию Суад. Это мучило его больше всего, отравляя душу яростной злобой, пока он не оказывался на грани отчаяния.

Иногда, глядя на Сюрейю, он ревновал не только потому, что тот был мужем Суад, но и за его поверхностную, неглубокую натуру. Сюрейя был человеком простым и прямодушным – он не задумывался о дурных последствиях, даже совершая неблаговидные поступки, и оставался всегда искренним и открытым. Он жил без тревог и забот, не предвидя возможных последствий своих действий. Его энергию необходимо было куда-то приложить, и теперь, когда он достиг определенного возраста, все накопленные за долгие годы его нереализованные устремления вырвались наружу, увлекая его то лодками, то другими затеями.

Теперь его новой страстью стали парусники – собственная лодка казалась ему уже слишком скромной. Говоря о предстоящих гонках в Тарабье, он перечислял несколько парусников, привезенных из Англии, подробно описывал их и восклицал:

– Ах, если бы у человека был такой парусник! – А потом поворачивался к Суад: – Тогда и ты бы отправилась со мной! У парусника есть каюты, столовая, все удобства… Как настоящий корабль! Можно взять жену и отправиться в Мраморное море. В Муданью… В Ялову… А если захочешь – хоть на Митилену, в Измир…

Суад смеялась:

– Как думаешь, а в кругосветное путешествие у нас получилось бы отправиться?

Неджиб тоже участвовал в беседе и ставил свои условия:

– Ну нет! Вот если бы это была небольшая яхта…

Тогда они с восторгом говорили о красоте дальних стран, о поэтической гармонии и завораживающей красоте красок, присущих неизведанным местам, мысленно проплывая мимо островов к берегам Италии. Они представляли себя в итальянском порту, среди звона якорных цепей, и восклицали: «Ах, как было бы чудесно!»

Суад тоже включалась в разговор:

– Не знаю, но меня, кажется, снова укачало бы? – И поворачивалась к Неджибу, будто спрашивая у него.

А он, всегда мечтая лишь о том, чтобы просто быть рядом с ней, понимая, что не имеет на это никакого права, в отчаянии думал: «Но к чему все это приведет?» – и чувствовал себя раздавленным. С ужасом он осознавал, что его страсть разгорается все сильнее и однажды он не выдержит и закричит.

Сюрейя среди всех этих грандиозных планов скучал по своей скромной лодке. Суад размышляла, что жизнь, где бы и как бы она ни протекала, полна разрушительной стойкости; и все трое, по разным причинам, испытывали одинаковую душевную тяжесть, которая сжимала их сердца.

Иногда они выходили в море по ночам. Суад становилась у руля, а один из мужчин брался за весла. В этих плаваниях, где тишину нарушали лишь редкие слова, среди моря, неба и пугающих берегов, то в лунном свете, то в темных волнах, они спускались по воде до Бююкдере и возвращались обратно. Возвращались молчаливыми и унылыми. Затем все расходились по своим комнатам, обремененные собственными мыслями и тоской, притворяясь усталыми, чтобы скрыть душевное беспокойство.

Однако Неджиб с каждым днем все больше ощущал свое бессилие перед собственной страстью. Его сильная привязанность превратилась в неутолимую жажду, разросшаяся в нем страсть требовала подпитки и жаждала проникнуть в душу Суад. Желание всегда быть рядом с ней теперь переросло в стремление слиться с ней воедино. В конце концов, это стало его навязчивой идеей.

Однажды он встал поздно и отправился в купальню. Бьющиеся друг о друга волны играли неровную мелодию, их звук усиливался и отражался от стен купальни. Тело его, еще под влиянием утренней расслабленности, одеревенело, когда он, едва проснувшись, начал раздеваться в задумчивости, охваченный тревогой. В прохладном морском воздухе ему вдруг показалось, что он умирает. Все вокруг было окутано ее благоуханием.

Этот аромат был единственной частицей Суад, которой Неджиб действительно обладал, – он всегда казался ему частью ее дыхания. Это не был запах цветка или листьев; этот проникающий в самую душу аромат, непохожий ни на что известное, был словно само дыхание ее существа. Неджиб считал его благоуханием души Суад – настолько уникальным, настолько сокровенным.

В этом аромате таилась вся загадочность Суад, вся ее женственность, заставлявшая сердце трепетать. Он исходил от самой ее сути, был самой ее эссенцией. И теперь, в морском воздухе, этот дивный запах смешивался с теплом ее тела.

Его чувства невыносимо обострились – все тело дрожало в измождении. Откуда шел этот запах? Остался ли он потому, что Суад купалась здесь до него? Как могли морские течения и ветер не рассеять этот аромат?

Когда Неджиб вошел в воду, то с удивлением осознал, что никогда раньше не думал об этом – мысль о том, что и она купалась здесь, в этой самой воде, наполнила его странным спокойствием, заглушающим все желания.

Он погрузился в воду, опьяненный, как облаками, охваченный бесконечным чувственным упоением. Ему чудилось, что он видит здесь Суад – ее плечи, руки, шею, полуприкрытые одеждой. Он готов был потерять сознание.

Чтобы продлить это ощущение, он закрыл глаза, позволив воде нести его, покачиваясь на волнах. Ошеломленный этими мыслями, отрешенный от всего, он предавался мечтам. Каждый раз, представляя ее здесь, вдыхая ее след, он чувствовал, как опьянение уносит его в бездонные морские глубины.

Когда Неджиб наконец вышел из воды, это чувство уже овладело им полностью. Теперь он будет жаждать моря с безумной страстью, в уединенные часы убегая в пустынные места, чтобы предаться тысячам пламенных обращений к ней, тысячам бесплодных фантазий.

Он думал о Суад – о самых тонких, самых сокровенных проявлениях ее женственности.

«Ах, если бы я мог умереть…» – думал он, веря в то, что только тогда его счастье стало бы полным.

Когда ее аромат – тот самый, что поднимался от ее шеи, – одурманивал его, его охватывала потребность рыдать, задыхаться, упасть на землю и умереть. Чтобы удержаться от этого, он мучительно напрягал всю свою волю. В одно мгновение он становился пленником тысячи чувств, тысячи мыслей, тысячи образов, испытывая мучительные, но все же блаженные сердечные трепетания.

– Ну и ну, вот это любовь к морю! – подшучивал Сюрейя, на что Неджиб весело отвечал:

– Что, раз у тебя есть лодка, ты считаешь себя хозяином всего моря, да?

Но даже в эти моменты легкого балагурства Неджиб не мог отделаться от мысли о подлинном положении вещей и ужасался своему внутреннему чудовищу. Ведь когда он разговаривал с Сюрейей, обращался к нему, мысль о том, что он бесчестно использует его доверие, словно совершая ужасное преступление, раньше даже не приходила ему в голову.

И вот Неджиб осознавал, что даже в те моменты, когда все вокруг имели бы полное право назвать его преступником, он не находил в себе никакой разницы с теми временами, когда его совесть была чиста. Он просто плыл по течению своих чувств, полностью отдавшись их бурному потоку.

Однажды вечером они собирались сбежать в Тарабью и вернуться обратно. Спускаясь вниз, Неджиб заметил на пианино зонтик и перчатки Суад. Внезапно он не смог устоять перед желанием вдохнуть ее аромат, исходивший от них. Дрожа, он наклонился и поднес перчатки к губам. О, этот дивный запах, всегда витавший в воздухе, теперь был в его руках! Ткань перчаток была такой же мягкой и нежной, как ее руки, и ему казалось, будто он действительно вдыхает аромат ее кожи.

На мгновение его охватила горькая тоска при мысли, каким бы счастьем было украсть их и спрятать. Бледный, дрожащий, словно совершающий преступление, он сунул одну из перчаток в карман.

Суад заметила пропажу одной перчатки только в коляске. Она качала головой и никак не могла согласиться с тем, будто взяла только одну перчатку. Суад точно помнила, что положила обе вместе с зонтиком на пианино, и когда брала их, там больше ничего не оставалось.

– Может, ты уронила ее, пока шла к коляске? – предположил Сюрейя.

Неджиб, непрерывно болтая с Сюрейей, придумывал нелепые вопросы, лишь бы отвлечь Суад от размышлений. Он боялся ее задумчивого взгляда.

– Странно, куда же она подевалась? Ясно же, что… – бормотала Суад.

Ему казалось, что перчатка вот-вот выскользнет из кармана и крикнет: «Вот же я!» – и сердце его бешено колотилось.

Но история эта вскоре была забыта, и перчатка стала его единственным сокровищем, самой драгоценной вещью. Та перчатка, словно живая, казалась ему самой рукой Суад. И обладание этой рукой сводило Неджиба с ума от счастья.