Сюрейя и Суад с самого первого дня были связаны взаимной страстью и душевной открытостью. С тех пор, как они переехали на Босфор, их сердца раскрылись и они постоянно жаждали новых впечатлений. Сюрейя иногда вел себя по-детски восторженно, даже безумно. А Суад, чувствуя в своем сердце теплоту, нуждалась в этом – ей было необходимо это успокаивающее, ласковое волнение. Она много трудилась, чтобы сделать их жизнь упорядоченной и красивой. Она мечтала построить жизнь, в которой не было бы места усталости, и, видя плоды своих усилий, радовалась, когда Сюрейя вновь становился таким же пылким и жизнерадостным. Молодая женщина хотела, чтобы в их доме у него не было ни малейшего повода для недовольства. Первые дни, наполненные хлопотами, обустройством и наведением порядка, постепенно сменились привычным ритмом, день шел за днем, похожим на предыдущий. Но даже в этой размеренности чувствовалось возбуждение и радость молодоженов – особенно по сравнению с их последними днями в особняке на виноградниках.

Неджиб стал еще одним источником радости в этой их жизни. Его присутствие словно дополняло их счастье, потому как он помог построить это их новое существование. Супруги с восторгом встречали его, когда он приезжал, и придумывали нелепые предлоги, чтобы задержать его подольше.

В тот раз, как и договорились, он приехал на вечернем пароме в среду. Он сказал, что останется до утра пятницы. Супруги восприняли эти два дня как большой праздник. Еще до приезда Неджиба они начали строить планы. Они хотели съездить и на Дамбы, и в Бейкоз.

– Сейчас Дамбы такие прекрасные… – говорила Суад.

– А еще бейкозский луг! – подхватывал Сурейя.

Они сразу же стали обсуждать, куда поедут на следующий день. В конце концов, все трое сошлись на том, чтобы отправиться рано утром на Дамбы.

Они легли спать пораньше, чтобы встать на рассвете. На следующее утро, когда солнце только поднялось из-за холмов, все трое уже были готовы. В утренней тишине они сели в экипаж, заранее заказанный и ожидавший у ворот.

Это майское утро и поездка на Дамбы наполнили их поэтическим восторгом, словно они отправились в сказочное путешествие. Свежесть утра, буйство зелени в конце мая, не тронутые ветром, застывшие в воздухе ароматы лугов и виноградников – все сливалось в единую гармонию.

Дорога вела их сквозь зеленые тени, дальше – через леса, где могучие деревья переплетались ветвями, а рощи поодаль стояли как темно-зеленые великаны, погруженные в тишину. Лучи солнца пробивались сквозь листву, и слышалось переливчатое щебетание птиц.

Когда они вышли из экипажа, их охватило чувство страха, им показалось, будто они вот-вот исчезнут в этом огромном лесу. Затем они увидели пруды – величественные, внушающие благоговейный трепет, но в то же время манящие, словно звенья, связующие их с самой жизнью.

Домой вернулись они уже в первом часу, уставшие, но с ощущением утренней чистоты. Единственное, что они сейчас чувствовали, – это сильная усталость и зверский голод.

– Еды! Еды! – гремел Сюрейя.

Когда им подали обед, мужчины тут же бросились к столу. Сюрейя, вбежав первым, радостно воскликнул:

– О, клубника! – И повернулся к Суад: – Откуда это?

Та улыбнулась:

– Разве не говорят: «Ешь клубнику, но не спрашивай, где ее собрали»?

Аромат спелых ягод затмевал даже запах цветов на столе.

Сюрейя, обращаясь к Неджибу, сказал:

– Видишь, дорогой мой друг, все лучшее – в женщинах! – А затем, с напускной важностью вытирая рот, добавил: – Даже упрямое стремление все превращать в тайну…

После обеда они обсуждали планы на вторую половину дня. Вдруг Сюрейя всплеснул руками:

– Ох! Я же заказал на сегодня парусную лодку!

Он все говорил, что любит кататься на лодке и давно мечтал прокатиться под парусом. И вот, наконец он договорился о лодке, которая сегодня должна прибыть из Моды[19]. Если она ему не понравится, ее могут вернуть обратно, но он не хотел сегодня нарушать данное обещание.

– Если хотите, идите гулять без меня, – предложил Сюрейя. – Я подожду здесь.

Но они отказались:

– Тогда поедем завтра утром!

Неджиб напомнил, что ему нужно возвращаться.

– Тогда ты останешься! – настаивал Сурейя.

Неджиб колебался, но Сюрейя уже решил:

– Тогда заставим тебя остаться!

И сказал, что свяжет Неджиба, если тот еще раз заговорит об отъезде.

Послеобеденное время прошло в ожидании и в разговорах о лодке. Сюрейя долго и с воодушевлением рассказывал о лодке:

– Море в пене… Ветер шумит в ушах… Паруса хлопают друг о друга… Лодка, словно пьяная, льнет к волнам… Это не полет и не плавание – это нечто неописуемое! Это что-то такое…

Сюрейя восторженно размахивал руками, так и не найдя подходящих слов. Затем он схватил бинокль и принялся изучать бухту Пашабахче.

– Только бы не оказаться в море в штиль! – заметил Неджиб.

Сюрейя, уже начавший терять надежду, отложил бинокль на стул.

– О да… Без ветра лодка – как мертвец. А если еще и солнце припекает… Невыносимо!

– А течение? – спросила Суад.

Тут Сюрейя пустился в рассуждения о ветрах Босфора, о бризах. Ему нужна была именно лодка, а не большое парусное судно. У лодки есть весла – в крайнем случае можно грести, другого выхода нет.

– Но с большим парусником все иначе! – продолжал он. – Если в открытом море застигнет штиль, ты во власти течений. Если есть течение – будешь двигаться боком, как краб. Если нет – будешь жариться на солнце в ожидании ветра. Но здесь, на Босфоре, ветер никогда не стихает!

Говоря это, он указал рукой на порывы ветра, яростно налетавшие с Черного моря.

– Кто знает, как в такую погоду лодка сможет прийти!

Затем Сюрейя задумался о коварных мысах и течениях.

– Однажды, – рассмеялся он, – мы два дня пытались пересечь Босфор!

Разговор о лодках постепенно затих, словно угасающий ветер. Сюрейя, уже не говоря ни слова, снова взял бинокль и не выпускал его из рук.

– Она уже не придет, – переглянулись Неджиб и Суад.

– Если лодка и не придет, тебе все равно от нас не сбежать, бей! – сказала Суад. Вместе с Неджибом они намеренно лишали Сюрейю последней надежды. Затем Суад завела речь о Бейкозе – кто знает, как там сейчас прекрасно! В такой ветер особенно стоит посмотреть на луга.

– Если мы упустим эту возможность… – с напускным укором взглянула она на Неджиба, а потом вдруг спросила: – Вам скучно, Неджиб Бей?

Тот улыбнулся и подмигнул:

– Пожалуй, немного…

– Может, обратимся к музыке?

Это предложение было принято с благодарностью. Они перешли к фортепиано, а Сюрейя остался на балконе.

Едва зашла речь о музыке, Неджиб с досадой вспомнил о том, что забыл о нотах, которые хотел купить!

«Но последние два дня я провел в таком блаженном забытьи, что у меня совсем не было времени подумать об этом», – оправдывался он про себя.

Теперь же, под влиянием проведенных здесь дней, он осознал: возвращение из этого мира – из дома Сюрейи и Суад, где он видел уважение и любовь, – в шумный Бейоглу и жизнь там казались ему настоящим крахом.

«В следующий раз обязательно не забуду», – твердо решил он про себя.

Просматривая ноты, он заметил, что у Суад не хватает нескольких опер Верди, а также, конечно же, не было и пары самых новых произведений. Он отметил для себя и те, что пришли в негодность, чтобы заменить их на новые.

Суад, пробежав пальцами по клавишам, спросила:

– А какие произведения вы любите?

Неджиб, перебирая ноты, пробормотал:

– Только не романсы!

И рассказал, почему равнодушен к этому жанру. Выбрав из стопки несколько листов, он положил их перед Суад.

– «Ла Гран Виа»?[20] – прочитала она.

– Прекрасно! – обрадовались они оба.

Оба обожали это произведение.

– В нем есть все, – сказал Неджиб. – Игривость, стремительность, грусть, томление… Каждая струна души отзывается.

От «Ла Гран Виа» они перешли к «Фаусту», сравнивая вальсы из этих двух произведений. Затем зазвучали марши – сначала из «Риголетто», потом, по выбору Неджиба, более оживленные – из «Трубадура» и «Аиды».

– А теперь поплачем! – предложил Неджиб, играя «Травиату».

Зазвучали «Прощай, прошлое», «Так рано умереть», «Ах, быть может…».

– С Верди все становится другим, – заметил Неджиб. – Но у вас есть не все его произведения.

Суад задавала вопросы о жизни композиторов, которых плохо знала, а Неджиб делился известными ему подробностями. Так получилось, что музыка смолкла, и разговор продолжился без нее.

Оба сошлись на том, что нет в мире ничего прекраснее музыки. Для Неджиба самые сладкие моменты жизни были не только те, когда он был счастлив, но и те, когда музыка опьяняла его, затрагивая струны души с необычайной силой.

С грустью он признался, что не может в полной мере оценить таких мастеров, как Глюк, Гайдн или Бетховен, – для понимания их музыки требуются годы специальной подготовки.

Когда они вышли на балкон, было уже около семи.

– Ну что, где же парусник? – рассмеялись они.

Раздраженный Сюрейя проворчал:

– Кто знает, может, ночью прибудет!

– Теперь он точно не сможет держать нас в заточении, – поддразнила Суад.

– Конечно нет, пойдемте! – согласился Неджиб.

На этот раз они отправились в Кавак. Сюрейя то и дело оглядывался, осматривая берег.

– Лодку высматриваете? – рассмеялся Неджиб.

– Уж точно не на бейкозские луга смотрит! – с легким укором заметила Суад.

– Жаль, мне бы хотелось их увидеть, – вздохнул Неджиб.

– Так мы же завтра туда и отправимся! – вспылил Сюрейя.

Но Неджиб собирался утром вернуться в Стамбул. Начались уговоры: Сюрейя и Суад искренне, от всего сердца просили его остаться еще на день. И их просьбы были настолько теплыми и искренними, что Неджиб согласился. Ведь если он вернется, то снова погрузится в свою тоску, не правда ли?

Утром Неджиба разбудил шум – Сюрейя громко разговаривал с кем-то. Подойдя к окну, он увидел у пристани лодку и двух мужчин. Те жаловались, что из-за ночного штиля им пришлось грести веслами от самого Бебека.

Лодка была белой, с обшивкой из гладких досок, нос и корма одинаковой формы. На длинном рее висел огромный парус. Чистота лодки и паруса пришлась Неджибу по душе и, когда Сюрейя предложил ему опробовать ее, он согласился.

Ветер был легкий, однако лодка шла хорошо. Мужчины направились к крепостным укреплениям, затем повернули к Каваку. Сюрейя, желая показать свое мастерство, встал у руля.

– Интересно, выдержит ли? – озабоченно пробормотал он.

На обратном пути Сюрейя был доволен. Неджиб, оставив его торговаться с лодочниками, вернулся в дом. Суад стояла на балконе.

– Ну как? – спросила она. Неджиб похвалил лодку. – Погода не всегда такая спокойная, – заметила Суад, объясняя, что в волнующемся море на лодке не походишь.

Вернулся Сюрейя:

– Пообедаем и отправимся в Бейкоз на лодке.

Он арендовал ее до самой зимы. Теперь они увлеченно прикрепляли на нее маленький флажок. Сюрейя то и дело поглядывал на небо, радуясь усиливающемуся ветру.

После обеда, выйдя на балкон, он нашел ветер идеальным и начал уговаривать остальных отправиться сразу, нарушив прежнее решение подождать еще пару часов. Но Суад и Неджиб настаивали на том, чтобы выйти не раньше четырех, придумывая разные предлоги для задержки. В конце концов Сюрейя сдался – лодка не смогла отправиться в море раньше четырех.

– О, какая большая! – воскликнула Суад, сев в лодку.

Лодка, казавшаяся снаружи небольшой, внутри оказалась просторной и удобной. Когда лодочник поднял паруса и судно, подхваченное ветром, быстро понеслось к бую, солнце с Бююкдере стало припекать так сильно, что Суад раскрыла зонтик.

Это был маленький зонт в шахматную клетку – черно-белую с сероватым оттенком. Неджиб смотрел на него с каким-то трепетным восхищением, словно в глубине души его волновала вся эта женская утонченность – зонтик, чадра, перчатки… А потом его взгляд упал на руки Суад, державшие зонтик, – маленькие, будто птичьи, – и он замер, потрясенный их поэтической грацией.

В открытом море волны становились все выше. Лодка бесстрашно взмывала на гребни, и в глазах Суад появилось облако тревоги и какого-то страдания. Но когда они обогнули буй и, взяв курс на мыс Серви, поставили паруса по ветру, качка прекратилась.

Теперь и Суад, и Неджиб, и Сюрейя были безмерно счастливы. Их убаюкивал шум волн, омывавших борта, и монотонно-мелодичный плеск воды. Менее чем через полчаса они уже подходили к Хюнкар-Искелеси в Бейкозе.

Пока Суад и Неджиб высаживались, Сюрейя, все еще полный энтузиазма, остался помогать лодочнику. Спутники наблюдали за ним с пристани. Затем все трое направились к лугу.

Сначала ветер донес до них дыхание луга – прохладный, свежий, влажный аромат, в котором смешались запахи трав и цветов. Вскоре они увидели часть луга: издали он казался полем желтых нарциссов. Но по мере приближения стали заметны и другие цветы – красные, лиловые, белые. Сочная зелень, сквозь которую пробивалось буйство красок, колыхалась под ветром. Каждый порыв приносил новый аромат, и казалось, будто по лугу пробегают те же трепетные волны, что и по воде на Босфоре.

– Ах, как прекрасно! – восклицали они, продвигаясь все дальше.

Когда они подошли к величественным деревьям, окаймлявшим большую дорогу, перед ними во всей своей широте расстилался луг. Бескрайний, как море, колышущийся под ветром, он вызвал у них чувство безграничного восторга и изумления. Первым их ощущением была радость – радость, рожденная прекрасным изумлением.

Молодые люди шли по лугу, дрожа от желания погрузиться в эту зелень, лечь и катиться по траве. Они были опьянены щедростью весны, ее ароматами и красками. Они все шли, и перед ними открывались новые горизонты: холмы на другом берегу реки, извилистая тропинка, терявшаяся в деревьях, возвышения, выглядывающие друг из-за друга, ивы, отбрасывающие тени на берег.

Речка то шептала, то вздрагивала, то пряталась в травах, то углублялась и текла так тихо, что ее почти не было заметно. Иногда после долгого и беспрерывного кваканья лягушки вдруг воцарялась тишина, а затем раздавались их одинокие вздохи.

Среди сочной зелени луга пестрели ромашки, желтые, лиловые, красные цветы. То тут, то там они сливались в однотонные волны – то белые, то сиреневые, то золотистые. У берега, под плакучими ивами, трава блестела, словно расстеленный ковер.

– Давайте присядем, – предложил Сюрейя.

– Надо даже прилечь! – пробормотал Неджиб.

По правде говоря, он жаждал слиться с этой землей, с этими травами. Его мучило неодолимое желание – то самое, что он всегда испытывал перед лицом прекрасного, – желание исчезнуть, умереть. И сейчас это желание терзало его сильнее обычного.

Он смотрел на Суад, опирающуюся на зонтик, грациозно шагающую впереди и поддерживаемую мужем, – и его охватывала дрожь. Ему не хватало женщины, которая всегда и везде принадлежала бы ему с такой же преданностью и нежностью. Он хотел стонать, пасть и умереть от этой жажды.

Все его любовные истории были отравлены ядом. Парочка женщин, готовых когда-то отдать жизнь за один его взгляд; несколько девиц, в чьих чувствах он сомневался – то ли к его деньгам, то ли к нему самому; четыре-пять дам, валявшихся у его ног, как животные, забравших его молодость… Все это оставляло после себя лишь горечь, отвращение и презрение.

«Жениться?!» – Неджиб вспомнил четырех или пятерых замужних женщин из своего прошлого.

«Жениться!» – про себя повторил он и лишь презрительно пожал плечами.

Они дошли до каменного моста на другом конце луга, где перед ними открылась новая тропа, тоже тенистая.

– Давайте пройдем и здесь! – предложила Суад.

Это была дорога на Токат[21]. Неджиб поведал, что за ней есть огромный лес, и рассказал, что бывал здесь и раньше.

Вокруг простирались сады, наполненные щебетанием веселых зябликов. В тишине слышалась песнь ветра, касающегося листьев.

Повернув назад, они спросили у встречного прохожего о тропе на другом берегу речки и пошли указанным путем. Это была едва заметная тропинка среди холмов, окруженная молодыми ивами, рядом с которой звенел, как птичья трель, тонкий ручеек.

Отсюда открывался новый вид: величественные деревья вдоль дороги, извивающаяся змеей лента реки, все краски и волны луга, трепещущие в дремотной истоме. Чем дальше они шли, тем больше веселились, щебетали, словно птицы, но Неджиб, вопреки обыкновению, не разделял их радости. В его душе, как это часто бывало, в самый разгар веселья поднималась мрачная, гнетущая тоска.

«А я?.. Что же я?» – терзался он. Почему он всегда был таким? Он понимал, что покой и умиротворение – всего лишь иллюзия, что все его страдания порождены его же воображением и желаниями, но не мог ничего поделать с собой. Это бессилие вызывало в нем ярость.

Сначала его охватывала прекрасная мечта, стремление к чему-то высокому и чистому, готовность отдать жизнь за пустяк. Но потом это стремление разбивалось о реальность, пробуждая в нем болезненную чувствительность, превращавшую любую красоту в рану. Холодно, почти враждебно анализируя жизнь, мир, людей, свою душу и сердце, без капли поэзии, он приходил к отчаянию и унынию, понимая, насколько отвратительны его желания, смешны стремления, жалки достижения, как грязна всякая радость и покой, как бы прекрасно они ни выглядели.

«Ах, если бы я только мог стремиться к той чистой красоте, что иногда волнует мою душу! – думал он. – Если бы я, как все, видел жизнь просто, глазами, полными первозданной, чистой красоты… Если бы жизнь не исковеркала меня, не впилась в меня когтями и зубами…»

«Но все же…» – говорил он себе. Да, он знал: как бы ни нуждался он в покое и поэзии, в его душе живет столь же глубокая жажда бури, тьмы и тайны. Зная, что после периодов спокойствия ему вновь понадобятся молнии и гром, он покорно опускал голову и повторял: «Но все же…»

Сейчас, среди этого буйства природы, среди влажной, плодородной земли, трав и цветов, ароматы которых проникали в самое сердце, все его чувства обострились, и его трясло от жадного волнения. В то время, как все вокруг цвело и благоухало, перед ним шла пара перешептывавшихся влюбленных, а в глубине его души вместе с отвращением к своей жизни, омерзением к своему одиночеству, бесплодными потребностями существования без женщины клокотала мучительная жажда покоя.

Но его ум, парализующий все его стремления, уже начал работать: он думал, что даже если бы он, в отличие от Сюрейи, и построил счастливый брак, то все равно изобрел бы себе страдания, да и кто знает, какие грязные и горькие неожиданности встретились бы ему в этой жизни.

«Да кто знает, что там в вас прячется? – думал он про себя. – Какие качества в вас спят или спрятаны очень-очень глубоко?»

Ах, если бы Суад и Сюрейя, идущие впереди и изредка оборачивающиеся на звуки ударов его трости по траве, на его редкие замечания и даже веселый вид, догадались, что творится на душе у Неджиба – с каким отвращением они бы отвернулись от него! И сам он чувствовал к себе то же омерзение, и это было его главной мукой.

Его разум тут же возмущенно подсказывал: «Но ведь у каждого в жизни бывают моменты, которые другие сочли бы отвратительными!» Однако больше всего его убивало то, что он сам был для себя худшим судьей. Ничто не мучило его сильнее, чем невозможность уважать себя. В те моменты, когда он боялся самого себя, когда с дрожью и отвращением заглядывал в темные глубины своей души, он думал: «Ах, до чего же грязная загадка таится во мне!» Неджиб ощущал в себе две души: одну – чистую и светлую, другую – кровавую и оскверненную. Внутри у него без умолку звучал голос совести, называвший его «чудовищем».

Видеть вокруг зло было не так мучительно, как обнаруживать его в себе. При огромной жажде ко всему возвышенному Неджиб не мог отречься от этой скверны – что уж говорить о других? Он пытался бежать от самого себя, но невинность и пошлость, словно скованные одной цепью, вечно боролись в нем. Даже самые заурядные дурные поступки, которые другие совершали по естественному побуждению, давались ему с трудом – он мучился до, во время и особенно после того, как поступал подобным образом.

– Вы что-то притихли, – внезапно к нему обернулась Суад.

Неджиб, смущенно ища оправдание, ответил:

– Я изучал эту тропу. – А затем добавил: – Кажется, она ведет к тому холму, который мы видели по дороге… Как он называется? Сервибурну, кажется?

– Это там? – Суад указала зонтиком куда-то в сторону.

– А! Сервибурну! – воскликнул Сюрейя, стараясь вставить только что сорванный цветок в петлицу своего сюртука. – Пойдем туда? Кажется, время у нас еще есть.

Когда они поднялись на холм, то увидели, что ветер стих, а море раскинулось перед ними серебристой дремлющей гладью. По мере того как они шли, взгляду их открывались холмы, переходящие в отроги, а затем и в горы – все до единого покрытые нежным зеленым ковром. Отсюда вид простирался вплоть до Хисара и Каплыджа, между которыми, теряясь в дымке, извивалась голубая лента Босфора.

Солнце над Тарабьей было не просто ослепительно-белым, оно напоминало безграничную, бесформенную адскую печь, раскаляющую горизонт. С берега доносились мерные звуки проходящего буксира, а теплый воздух застыл в безветренной дремоте.

– О-о! – воскликнула Суад, подойдя к высокому склону.

Все последовали за ней. У мелководья она показала на каменные глыбы. Здесь, на песчаном дне цвета бутылочного стекла, морские волны серебрились и переливались. Вода была настолько прозрачной, что можно было пересчитать каждый камешек на дне. По мере удаления от берега море меняло цвет с зеленого на голубой, а за красным бакеном, ближе к противоположному берегу, оно переливалось всеми оттенками – то зеленым, то лиловым, то синим.

– Вот это точно опасный мыс! – смеясь, сказала Суад, указывая на камни у берега и скрытые под водой скалы. – Все корабли боятся этого места во время страшных босфорских штормов!

– Даже лодки? – поинтересовался Неджиб.

Сюрейя, стоявший у пристани Бююкдере и любовавшийся отражением прибрежных домов в зеркальной глади, обернулся и рассмеялся:

– Пожалуй, только лодки!.. Даже в штиль… Особенно в штиль… Взгляните-ка!..

Он широким жестом обвел горизонт, показывая на гладкое море и безветренное небо. Суад смеялась, поглядывая на Неджиба:

– Наш мореплаватель, кажется, собирается составить карту местности…

Сюрейя пожал плечами:

– Вы забываете, что лодке нужен ветер, чтобы плыть и везти нас. А теперь подумайте, как мы отправимся в путь… Ни малейшего дуновения.

Суад поджала губы:

– Вам нужно поработать веслами… Ибо всему миру известно, что если в этом деле и есть совершенно невиновные, так это Неджиб Бей и я.

Сюрейя все размышлял и никак не мог решить, что же делать.

– Отсюда на веслах дойдем до Тарабьи, а там пересядем в коляску. Лодку оставим. Пусть потихоньку плывет в Йенимахалле, – наконец сказал он.

Неджиб покачал головой. Позволит ли течение им проплыть? Нужно идти по верху, чтобы добраться до Тарабьи. А что потом?

– Наш мореплаватель позабыл про течение! – рассмеялась Суад. Она хотела выставить его идею неверной.

Сюрейя громко защищал свою мысль:

– Да ведь до Йенимахалле грести ничуть не легче!

В конце концов решили: поскольку прилив поднимает воду вдоль этого берега, они поднимутся по течению, а затем переправятся на веслах до Йенимахалле.

– Кажется, нам пора уже садиться в лодку, – помахивая зонтиком, сказала Суад, – иначе, похоже, ужинать будем прямо в море.

Потом, по пути к лодке, она взяла мужа под руку и, указывая на клочья тумана, разбросанные ветром, как тюлевые волны, спросила вполголоса:

– А ты их не боишься?

Сюрейя, довольный ее близостью и этим шепотом, рассмеялся:

– Вот и вся морская наука у женщин!.. Они только умеют создавать балласт, особенно если еще и устанут… Но другого выхода нет, Суад: жена мореплавателя должна тоже быть мореплавательницей. Иначе, пока я буду грести, ты окажешься просто лишним грузом – тебе ведь это тоже не понравится?

– Если быть мореплавательницей значит застрять без ветра, провести ночь в море, потом промокнуть под дождем и заболеть…

– Ох уж эти женщины! – рассмеялся Сюрейя. – Ты не договорила, Суад. Раз уж заговорила о будущих бедах, можно продолжать до бесконечности! Заболеть, валяться в постели, еле выкарабкаться… А потом… Как бы сказать… Сдохнуть, что ли? Не дай Аллах оказаться в ваших руках, а уж на вашем языке – и подавно!

Суад высвободила руку и, кокетливо улыбнувшись и обнажив зубы, переспросила:

– В наших руках или на нашем языке?.. В наших руках, да?! Но знаешь ли, что было бы с вами без наших рук?

Сюрейя скептически покачал головой:

– Ну-ка, расскажи?

Суад, изобразив на лице обиду, начала перечислять:

– Вы были бы дикими, как скалы на этом мысу, угрюмыми, никчемными…

– Ох уж эти выдумки! – Сюрейя залился смехом, затем вдруг серьезно спросил: – А вы? А вы-то какие?

Муж и жена снова сошлись вплотную, а Неджиб, уже не слушая их, пробормотал про себя:

«Да, ваши руки!.. Может, потому я и стал таким дикарем?»

Он задумался, покачав головой:

«Разве не ваши руки довели меня до этого состояния? Те самые прекрасные женские руки, от нежности и изящества которых хочется плакать…»

Но существуют ли руки, дарующие исцеление и жизнь, так же, как и руки, несущие разрушение?

Неджиб взглянул на Суад и подумал: «Интересно, могут ли такие возвышенные руки, как твои, исцелить эти раны?»

Если бы Сюрейя был таким же, как он, израненным жизнью, то женщина вроде Суад могла бы оказать на него целебное воздействие. Но Сюрейя – душа чистая, не тронутая тем ядом, что разъедал Неджиба даже в моменты радости и покоя.

Внезапно Суад остановилась и, продолжая разговор с мужем, подождала, пока к ним не подойдет Неджиб.

– Ради Аллаха, Неджиб Бей, – попросила она его присоединиться к их спору. – Что было бы хуже: если бы не было мужчин или если бы не было женщин?

Она задала этот вопрос и с любопытством ждала ответа.

Неджиб улыбнулся:

– Позвольте мне высказать всю свою мысль, Суад Ханым? Лучше бы не было ни тех ни других. Но раз уж и те и другие существуют, надо исходить из этого. Мнения могут разниться в зависимости от мужчины и женщины. Есть мужчины, без которых было бы плохо, но есть и женщины, без которых не было бы вообще ничего. Ни горя, ни покоя!..

Суад повернулась к Сюрейе:

– Вот видишь?

Неджиб хотел продолжить:

– Однако есть и такие женщины…

Сюрейя, смеясь, поддразнил Суад:

– Слушай дальше. Подожди продолжения.

Они продолжали спор, смеясь и перекрикивая друг друга, а Неджиб брел сзади, растерянный и подавленный. Женщины… Сомневаться во всех них…

«Ах, предательство!» – шептал он про себя.

Но сейчас глубокая, безграничная чистота во взгляде Суад, обращенном к нему, ее лицо, на котором даже его грязное воображение не могло найти изъяна, – все это заставило растаять его душу, сделало ему больно.

«Ах, этот взгляд… Значит, на свете бывают такие взгляды? Ах, если бы мне такой взгляд, такое лицо!.. Я был бы спасен!» – простонал он еле слышно.

Погружаясь в мечты, он начал представлять себе женщину своей души – ту девушку, которую он в своих фантазиях наделял всеми совершенствами, которая сделает его счастливым. Но даже в самых смелых мечтах он не мог наделить ее таким чистым, утонченным, таким светлым взглядом.

Пусть Суад не была столь совершенна, как его вымышленный идеал, но в ней было то, чего не могло достичь его воображение.

Какой же чистой, ах, какой чистой должна быть ее душа!

Он размышлял, что никогда прежде не встречал взгляда, который бы так потрясал его своей чистотой, спокойствием и добротой.

«Где же я такой увижу?» – думал он про себя.

Вспоминая всех знакомых женщин, он видел либо девиц, чья добродетель погрязла в богатстве и роскоши, либо увядших замужних дам, изможденных светской жизнью.

«Искать добродетель в грязи! Искать жемчуг там, где его заведомо нет!» – усмехался он.

Он спрашивал себя, почему такие возвышенные натуры, как Суад, сохранившие чистоту и свет благодаря преданности мужу, были редкостью и их невозможно было найти.

Но тут же его вновь стали терзать сомнения. У него была целая коллекция разрушительных теорий о нравственности и добродетели – частью почерпнутых из размышлений, частью из жизненного опыта. Он жаждал применить их на практике. Даже не веря, что такая чистота и ангельская непорочность возможны (и уж тем более – что они могут встретиться на его пути), он размышлял, как удовлетворить свою тайную тоску по этому свету и покою.

Внезапно Суад снова обернулась:

– О Всевышний, вы все еще молчите!

В этот момент у пристани показалась лодка. Сюрейя ускорил шаг, подавая знаки лодочнику, а Суад и Неджиб, следуя за ним, перебрасывались шутками, наблюдая, как он прыгает в лодку и возится с парусами и веревками.

– Напрасно, бей, напрасно! – крикнула Сюрейе Суад. – Каждый должен понести наказание… Нет иного выхода, кроме как взяться за весла!

Неджиб, помогая Суад сесть в лодку, заметил:

– При таком штиле, похоже, это придется делать всем нам.

Отвязав канаты, лодочник оттолкнулся от пристани. Парус вздулся, лодка вышла в море, но, потеряв первоначальную скорость, остановилась.

– Гребите, гребите! – смеясь, сказал Сюрейя. – А ты, Суад, берись за руль.

Сюрейя попробовал грести веслами.

– А куда же я дену зонтик? – воскликнула она, тщетно пытаясь найти место для своей вещицы.

Весла оказались такими тяжелыми, что управляться с ними было нелегко. Борясь с ними, Сюрейя проворчал:

– Радуйся, что тебе не приходится грести!

Лодка медленно продвигалась вперед.

– О, смотрите! – вдруг воскликнула Суад.

Солнце, опускаясь сквозь легкую дымку над бухтой Бююкдере, пылало, как красный кристалл. Вокруг разливался резкий запах свежего морского воздуха. Вдали море рокотало, словно пропеллер, а за кормой, по направлению к Тарабье, струилось мягкими серебристыми волнами.

Снова заскрипели весла. Сюрейя время от времени объяснял Суад, как править рулем.

– Вот так? – послушно спрашивала она.

Так они добрались до мыса Сервибурну.

– Ровно восемнадцать минут! – объявил Неджиб.

Пришлось грести еще усерднее.

– Вы же не видите закат, – сказала Суад.

Бухта Бююкдере теперь горела огненным зеркалом, словно гладкая бархатная ткань. Солнце уже опустилось над долиной с дамбами, погружаясь в клубы дыма и тьму, окутанное кровавыми облаками.

– Мы плывем по этому сиянию! – воскликнул Неджиб.

– Точнее, стоим на месте, – поправила Суад.

Они снова взялись за весла. Оттенки волн постепенно темнели, море перед ними теперь было прозрачным, как стекло.

Вдруг позади них раздался гул, похожий на шум тайфуна. Все вздрогнули. Огромный корабль, подобный чудовищу, двигался прямо на них, разрезая воду, и шум винтов напоминал грохот водопада.

Суад побледнела, руль дрогнул в ее руках.

– Клянусь, мы сейчас утонем!

Она неправильно выполняла команды Сюрейи. Тот бросился к рулю, затем они изо всех сил налегли на весла, и огромный корабль прошел всего в десяти метрах от них, оставляя за собой гул, шедший словно из-под воды и напоминавший подземные толчки.

Сюрейя, указывая на удаляющееся судно, сказал Суад:

– Ну вот! Скажи теперь, что бы было с женщинами без мужчин? Смотри…

Суад покачала головой:

– Не страшно, но в одиночку я бы на этой лодке сюда даже плыть не стала!

– А я все же прав, – добавил Неджиб. – Ни те ни другие!

До Йенимахалле плыли долго. Когда они зашли в дом, усталость и радость от ожидания этого момента слились в неописуемое чувство покоя. Ужин, которого так ждали, был принят с благодарностью.

Неджиб и Суад объединились в споре о лодке, и Сюрейя не мог им противостоять, каждый раз проигрывая.

– Сегодня нам просто не повезло с ветром, – пытался он оправдаться. – В другой раз…

– Еще раз? Ты же не считаешь нас такими глупцами? – смеялась Суад.

Сюрейя хотел сказать:

– Я же предлагал подождать до вечера! Все знают, что к закату ветер стихает.

Но Суад подняла вилку:

– Молчи!

Он рассмеялся и сдался:

– Ладно, вы правы.

После ужина разговор опять вернулся к тому же. Суад отдавала Сюрейе все права на лодку, паруса, море и ветер. Тот с благодарностью принимал ее слова, но настаивал на удовольствии от плавания в одиночку.

– Сиди лучше дома да вари молочный пудинг, – поддразнивал он Суад.

Луна в эту ночь была такой невинной, чистой и свежей, море – таким гладким, словно атлас, и вокруг воцарились тишина и восхищение. Тонкая линия месяца светилась в темно-синей глубине неба, его свет слегка мерцал, смешиваясь с темнотой. Потом небо наполнилось голубоватой дымкой.

Они долго молчали, глядя вдаль на окутанные этой дымкой печальные холмы, которые были похожи на влюбленных. Лунный свет, пробиваясь сквозь тень крыши на балкон, был тусклым, словно последний вздох. Они видели друг друга и казались друг другу тенями.

Сюрейя растянулся в шезлонге, устремив взгляд в одну точку, и о чем-то думал. Суад стояла на балконе, опершись о колонну, и смотрела вдаль. Неджиб, опьяненный дыханием этой теплой ночи, отрешился от всех сегодняшних размышлений и в конечном итоге пришел к решению – он тонул в глубокой тоске по такой женщине, как Суад.

– Ты спишь? – вдруг услышал шепот Неджиб и вздрогнул. Подняв голову в ответ на обращение Суад, он увидел, что она наклонилась к креслу мужа и обращалась к нему. В этих словах была такая всеобъемлющая теплота, такая тайная гармония, дрожащая от радостных воспоминаний, которая показывала всю глубину супружеской близости и уюта.

Теперь он понял счастье обращения на «ты» между мужем и женой. Когда Неджиб подумал, что Суад обращается к нему, жар ее голоса словно растопил его. Теперь же, осознав, что эти слова предназначались другому, он почувствовал горечь и отчаяние. Ах, если бы он мог найти женщину, которая говорила бы ему «ты» таким голосом, с таким взглядом…

Взявшись под руки в темноте, Сюрейя и Суад попросили у него разрешения удалиться:

– С твоего позволения.

Оставшись в одиночестве, он поднялся, подошел к краю балкона и повторил про себя: «Да, если бы я только мог найти этот взгляд, этот голос, эту женщину!»

Белая полоса тумана медленно ползла вдоль берега. Море под серебряной полосой лунного света было темным, диким и безмолвным. В этой тишине, в этом мраке, сквозь тусклую белизну тумана, над серебристой полосой вдали раздавался мрачный звук – жалобный крик филина, монотонный, словно стонущий.

Внезапно Неджиб почувствовал такую гармонию с этим одиноким голосом, с его внутренним стоном, что долго слушал его. «Да, точно как я! – сказал он. – Если бы все мои страдания обрели голос, без сомнения, он был бы таким же диким, таким же человечным, таким же несчастным, таким же печальным и мрачным».

И снова нужно было ложиться, снова идти в свою одинокую комнату и пытаться уснуть. Эта жизнь текла с убийственной медлительностью, как бывает с теми, кто ждет казни. И как у них в душе внезапно появляются трепещущие надежды, которые тут же умирают, распластавшись по земле, так и в нем самом трепетало губительное желание – желание женщины, жажда обладания той женщиной с тем голосом и тем взглядом. Оно билось, пульсировало в нем и в конце концов опустошало его.