Несмотря на все эти мысли, Неджиб в то воскресенье поехал не на Бююкада, а на Босфор.

Пароход, полный народа, желавшего попасть в воды Босфора, отошел от пристани и стал растворяться в голубых объятиях пролива, а на душе у Неджиба становилось невероятно легко. Оглядываясь вокруг, он рассматривал пассажиров – все казались довольными и улыбчивыми. Их жизнь, наполненная весной и движением вперед, казалась ему радостной и очень вдохновляющей. Глубоко вздыхая, он ощущал внутри живость и движение – свежий запах цветущих лугов и ярких цветов наполнял воздух, пробуждая в Неджибе ощущение бодрости и жажду деятельности.

Вся его печаль и трудности остались на темных улицах Бейоглу. Здесь же на каждом лице светилась улыбка. Все женщины, которые помимо прочих пассажиров собрались на верхней палубе, казались ему сегодня невероятно привлекательными и желанными. Дома на берегу жались друг к другу, и то ли от скорости, которую набрал пароход, отчего казалось, будто здания пролетают мимо, то ли от бушевавшей и бурлившей перед его глазами жизни, у Неджиба немного закружилась голова. Когда причалы принимали сходивших пассажиров, пароход делал короткий вдох – и будто становился легче. Только когда на пристани Бююкдере вышли последние пассажиры и пароход опустел, Неджиб собрался с мыслями. Теперь он радовался, улыбался и с бесконечным сладким волнением предвкушал то, как будет встречен: с радостью, без зла и с чистым сердцем. Он думал о том, какое большое счастье его ждет. Но чем ближе он подходил к ялы, тем сильнее становилось волнение и трепет. Он уже заметил Суад и Сюрейю, и его сердце стало биться сильнее.

Первой его увидела Суад. Она помахала ему рукой и позвала в дом. Через секунду в окне появились головы обоих супругов.

– О-о-о! – поприветствовал друга Сюрейя. Дверь открыла прислуга – молодая девушка. Как только Неджиб вошел внутрь, то увидел перед собой сбегающего вниз по лестнице Сюрейю. Это была очень радостная встреча.

– Как хорошо, что ты приехал! – поприветствовал его Сюрейя, и вместе они поднялись наверх. И Суад, и Сюрейя сказали Неджибу, что надеялись на его приезд сегодня.

– Но почему? – Неджибу стало интересно.

– Сегодня утром воздух был таким блестящим, таким прекрасным, что Суад сказала: «Возможно, сегодня приедет Неджиб Бей!» Ах, я просто слов не могу найти, чтобы описать всю красоту, всю свежесть здешнего раннего утра. Неджиб, тебе непременно нужно увидеть всю прелесть моря, свежесть и зелень здешних мест, а особенно всю девственность утреннего Босфора! Но мы так расстроились сегодня, потому что думали, что ты отправишься на остров. И все равно не переставали надеяться, – улыбнулся Сюрейя и, посмотрев на жену, добавил: – А Суад даже приготовлениями занималась. Она ведь теперь домохозяйкой стала.

– Я просто пытаюсь привести наше гнездышко цвета слоновой кости в состояние, при котором можно принимать гостей, – возмущенно ответила Суад.

И Неджиб принялся рассказывать, как ночью в Бейоглу он чувствовал себя подавленным, и хотя сегодня и хотел поехать на остров, но, чтобы не видеть там безликих равнодушных людей и чужие сердца, предпочел поехать к своим дорогим друзьям и остаться в их уютном доме цвета слоновой кости.

– Ах, если бы вы видели! – сказал Неджиб. – Если бы вы только видели, насколько несносным стал этот Бейоглу. По утрам еще бывает немного прохладно. Все-таки влажность немного помогает. Но если бы вы знали, как противен по утрам шум уличных торговцев, от которого жутко болит голова и звенит в ушах. А с наступлением полудня становится невозможным ни сидеть, ни стоять. Пыль, солнце, пот… Человеку становится душно, он задыхается, ему не хватает воздуха там… Поэтому эти места кажутся городским жителям деревней. Особенно этот Йенимахалле. И правда, гнездо цвета слоновой кости, не иначе. Далеко, очень далеко… Будто оно спряталось, убежало!.. Ах, как прекрасно, что вы приехали сюда, позабыв об остальном мире!

– Позабыли и позабыты, – с довольной улыбкой добавил Сюрейя. – Не правда ли?

Потом, взяв Неджиба за руку, позвал за собой:

– А сейчас пойдем-ка, покажем тебе нашу клетку! Посмотри на наше богатство. Обязательно пройдем в комнату с балконом, посмотришь на вид!

Поднявшись по лестнице, они вошли в гостиную, которая словно возвышалась над морской гладью. Гостиная была шириной, кажется, с сам дом. Когда они открыли ставни, глаза им ослепил яркий свет. Суад прошла вперед и открыла среднюю дверь, ведущую на балкон. Все трое вышли на свежий воздух. Солнце, не проникая под козырек над балконом, заливало все вокруг белым, ярким светом и наполняло это пространство каким-то затемненным сиянием. Даже тени, отраженные в морских волнах, купались в серебристо-белом свете и, становясь кристально прозрачными, словно смех солнца, мерцали в не сильно ощущавшейся жаре.

– Вообще тебе нужно увидеть вот это! – позвал Сюрейя и указал рукой на противоположный берег Босфора, где раскинулось очень большое и широкое количество воды, протянувшейся от Анадолукавагы через Бейкоз, затем от Пашабахче до Чубуклу, продолжавшейся от Йеникея и до Тарабьи, следовавшее за бухтой у Бююкдере и до мыса Месар[18], и спросил: – Как тебе, разве не похоже на озеро?

– И правда, очень красиво, – ответил Неджиб и прошел до края балкона. Небольшой ветерок ласково колыхал капли морской воды, и под солнцем море казалось вялым, безжизненным – словно серебристая равнина, изогнутая и извилистая. Тянущиеся вдаль берега, добравшись до горизонта, превращались в разные тени и дымки; каждая из возвышающихся на горизонте гор – это оттенки фиолетового, свинцового и желтого, словно силуэты, дрожащие от огня. В конце концов, все это напоминало миражи островов, погруженных в морской свет и исчезающих за горизонтом, – как будто они спрятаны за стеной мягкого неясного пламени. Горы стояли в ряд, словно безмолвные бастионы, силуэты которых подрагивали на белом огне.

– Разве это не прекрасно? – все повторял Сюрейя. А потом со страстью спросил: – А как тебе этот ветер? Спрашиваю тебя, Неджиб, где ты еще найдешь такой ветер? Разве возможно отыскать такой же? Такой чистый, такой кристальный… Ветер, который, как говорит Суад, дует так, словно море пенится? Ради Аллаха, только посмотри на эту радость, на эту свежесть, на эту жизнь… Разве не ужасно было жить в том аду, который называется виноградниками?

Неджиб сел в широкое плетеное кресло рядом с большим цветочным горшком и тоже повторил:

– Прекрасно, прекрасно!

Оба супруга были довольны, их глаза светились счастьем, они улыбались друг другу.

– Это только начало! Каждый день тут будет ознаменован новыми красотами.

Сюрейя посмотрел на Суад взглядом, полным благодарности:

– Ах, когда я думаю о том, что все это стало возможно благодаря тебе… Моя дражайшая женушка…

Сюрейя протянул руки к Суад, чтобы взять ее руки в свои, но она отпрянула от него и зло сощурилась:

– Ну вот! Ты снова это говоришь! Ты опять повторил это жуткое слово.

Сюрейя рассмеялся.

– Что поделать? Я забываю, Суад, – извинился он и повернулся к Неджибу. – Не могу себя сдержать, хоть слово «женушка» – полная противоположность нашей ханым-эфенди.

Неджиб в этом небольшом, тесном семейном собрании, полусонный и охваченный глубокой тоской, тихо произнес про себя с сожалением:

– Да, иметь жену и называть ее только по имени – вот истинное счастье…

В конце концов, Сюрейя взял руку Суад в свою и, повернувшись к Неджибу, сказал:

– Да, мой друг! Отныне мы – счастливые птицы Босфора, сошедшие с ума от счастья… И это счастье даже не мешает нам время от времени ворчать друг на друга… Особенно мне… Только представь, теперь меня ругают за все. Особенно за мою искусность и разные умения…

Суад тут же быстро и взволнованно ответила, чтобы доказать свою правоту именно ему:

– Особенно за это! Он же собрался ходить в контору каждый день!

Сюрейя продолжил шутливо рассказывать Неджибу:

– А что поделать? Разве деньги зарабатывать не нужно? Совершенно очевидно, что родители человеку денег не дают. В то время как человеку нельзя каждый год склонять голову и брать деньги у жены. Аренда дома еще куда ни шло, но вот хлеб для жены…

Суад, словно птица, прилетевшая издалека и пытавшаяся что-то расслышать, наклонила голову и слушала с немного укоризненной улыбкой. Затем внезапно покраснела до алого цвета.

– Если ты продолжишь, если продолжишь… – сказала она и погрозила Сюрейе рукой. Сюрейе же, казалось, стало неудобно держать жену за руку, и он словно хотел избавиться от нее и старался вырваться из ее руки, в его глазах при этом били молнии гнева.

– Разве я не прав, Неджиб Бей? – все же не отпуская руки Суад, спросил Сюрейя. – Ладно, хочешь, чтобы Неджиб нас рассудил?

В конце концов Суад согласилась:

– Хорошо, я уверена в его совестливости. Но сначала расскажу я, – немного заупрямилась она, но потом они все же решили, кто первым начнет свой рассказ.

Суад довольно долго приучала Сюрейю каждый день быть дома, и сейчас она не хотела, чтобы он начинал ездить в Стамбул.

– Да разве можно сейчас каждый день ездить в Стамбул, когда наш гость только приехал на эти луга, в эту весну? Ведь побыть здесь так полезно для нас, – жаловалась она.

– А почему бы и не ездить? – отвечал Сюрейя, ведя себя как жестокий ребенок. Он все еще держал Суад за руку и улыбался.

Когда на пороге балкона показалась служанка и тут же исчезла, Суад вынуждена была искать другие способы самостоятельно вырваться из этой ситуации.

– Нет-нет, мы не можем тебя отправить! – говорил Сюрейя. – К тому же оставить гостя одного и уйти…

– Ну раз это необходимо ради домашних дел… – произнес Неджиб.

– Это мне и надоело, – тут же резко ответил Сюрейя. – С тех пор, как мы приехали сюда, дела этого ненавистного дома все никак не заканчиваются. Я не желаю так. До самого вечера мы сидим дома, вечером же она под предлогом дел по хозяйству исчезает. Разве нет у меня права ездить каждый день в контору?

– У меня же дела, – обиделась на его слова Суад. Наконец, поняв, что обидами ей ничего не добиться, она вынуждена была умолять: – Ради Аллаха, оставь эту идею!

Она наклонила голову, и в глазах ее блеснули слезы, она смотрела умоляюще, губы дрожали, и с них срывались мольбы:

– Я пойду, оставь меня! Ради Всевышнего, оставь!

Сюрейя не отпустил ее, пока она не поклялась, что быстро вернется. И когда двое мужчин остались наедине, Сюрейя вытянулся в кресле и, смотря в потолок, грустно произнес:

– Вот так, мой друг. Но клянусь тебе, без нее я умру.

Они помолчали. Ветерок касался легким поцелуем спокойных волн, которые закатывались в гальку на берегу и создавали тихий успокаивающий шум. Этот звук так гармонировал с блеском моря, что казалось, будто шум этот издает именно блеск моря.

– Значит, так у вас каждый день? – спросил Неджиб.

– Да, но не только так. Встань и посмотри! Какая красота вокруг, какая красота!

Неджиб внезапно с горьким сожалением вспомнил, что сегодня ему все-таки придется вернуться в Бейоглу, и, сказав «Вах-вах!», сообщил об этом Сюрейе. Тот вскочил со своего кресла:

– Что? Невозможно! Клянусь, этого не может быть! Если человек приезжает к Босфору и сразу же хочет уехать обратно – он совершает настоящее преступление, за которое ему полагается всякое наказание.

Неджиб рассказал о данном слове и просил его простить, однако Сюрейя был неумолим:

– Не отпустим! Это невозможно! Суад на это никогда не согласится!

Решив, что этих слов было достаточно, чтобы уговорить Неджиба остаться, он продолжил рассказывать то, на чем остановился. Сюрейя начал описывать их жизнь тут.

Вообще-то он любил утро. Они спали в комнате над гостиной, и сначала появлялось солнце – не то адское солнце, не то черное, дымное солнце, которое заставляет людей сгибаться в три погибели, чтобы спрятаться от него, а чистое и свежее, как юная девушка, – освещало комнату и словно говорило: «Просыпайтесь!» Всю ночь море напевало им тихую колыбельную, иногда сердито грохоча, пенясь, но чаще всего оно оставалось таким спокойным, усталым и смирным, как ягненок… Суад каждое утро просыпалась вместе с этим солнцем, вскакивала и открывала окна. Тогда вместе с утром в их комнату, в их сердца врывались сама жизнь, радость, юность – да все, абсолютно все! – и все это было лишь в этом солнечном свете, лишь в звуках моря… Они купались в лучах солнца, которое, словно живое, согревало их своим дыханием, смешивая зной с прохладной свежестью моря… Сюрейя не мог насытиться именно этим.

– Иногда Суад берет зонтик, а я – трость. И вместе мы выходим на прогулку. Здесь нет никаких рощ или перелесков, но там, позади дома, есть небольшая пастушья тропа, ведущая в Кавак. Оттуда видно Черное море, и этот вид многого стоит!

Если бы не эта одержимость Суад домом, они ушли бы еще дальше, но она упрямилась и непременно находила, что приготовить собственными руками на каждый их обед или ужин и за чем проследить. Впрочем, после этого прекрасного утра, сидя за столом напротив жены и спокойно, с душевной теплотой вкушая еду, он не мог нарадоваться своей жизни.

Насладившись моментом, Сюрейя подмигнул и с улыбкой начал расхваливать послеобеденное время:

– Ты так думаешь? Значит, ты еще не знаешь прелести полудня?!

После полудня они выходят сюда, на балкон, и растягиваются на креслах из камыша. Воздух стал жарче, но море внизу все еще хранило прохладу. Мелодия его волн была настолько манящей, что казалось, будто ты и правда погружаешься в изумрудные воды. Блаженство, рожденное этой прохладой и мягким теплом, постепенно достигало такой степени, что они скользили по грани между сном и явью, пребывая в сладкой дремоте. Так проходит часа два, а затем они отправляются на прогулку. Вечером, запрыгнув в коляску, они едут в сторону Бююкдере…

Потом ночь. Самые изящные, самые нарядные и спокойные ночи Стамбула. Нет нужды в ярком свете, потому как в море отражается настолько расслабляющий и в то же время оживленный свет небесных тел, что они, погруженные в тень, остаются в состоянии блаженного оцепенения. В те мгновения море, небо и дальние поля приобретают неописуемую красоту.

Сюрейя растянулся и, разводя руками, делал паузы, медленно рассказывал что-то, перескакивая с одной темы на другую, а Неджиб молча его слушал. Наконец Сюрейя заключил:

– Вот и вся наша жизнь. Клянусь, я и не подозревал, что могу быть так счастлив!

В этот момент раздался голос Суад:

– Надо быть благодарным, благодарным…

– А ты вместо того, чтобы быть благодарной, посмотрела бы лучше сюда, – сказал Сюрейя, вставая со своего места, и добавил, указывая рукой на Неджиба: – Вечером он уезжает!

– Не может быть! Ты шутишь! – удивленно произнесла Суад. Сюрейя подтвердил свои слова, а затем рассмеялся:

– Вот это новости! Он разрушил все планы Суад! Кто знает, сколько всяких приготовлений она сделала под видом молодой домохозяйки!

Суад была занята тем, что ответить Неджибу, но в то же время, повернувшись к мужу, сердито сказала:

– Как прекрасно бывает иногда молчать!

Неджиб все повторял с печалью, что остаться не сможет.

– Да что же мы так настойчивы! – сказал Сюрейя весело и, подмигнув, добавил: – Дальше настаивать не будем. Кто знает! Это же все-таки Бейоглу.

Наконец Суад согласилась, но с условием: сегодня Неджиб уедет, а завтра обязательно вернется.

– Ну конечно, – сказал Сюрейя, – весна ведь заканчивается.

Они давно хотели поехать на Бейкозские луга, но все ждали его приезда. Неджиб все твердил, что не сможет приехать раньше среды, но они настаивали. В конце концов, решили встретиться в среду.

Увидев тень служанки, Сюрейя воскликнул:

– Еда? Бежим, бежим… А то еда обидится на нас!

Суад, спускаясь вниз, заметила, что единственный недостаток этого дома – необходимость идти на нижний этаж к столу. Сюрейя, шагая впереди, сказал:

– Если ты еще раз уговоришь своего отца и вытянешь у него пару сотен лир, мы наконец купим дом своей мечты.

Они все дружно рассмеялись.

Войдя в столовую, Сюрейя тут же уселся на свое место, развернул салфетку и торопливо заговорил:

– Ну скорее, скорее… Еда уже ждет наших комплиментов. Вы только посмотрите – уже почти час!

– А во сколько мы обычно обедаем? – спросила Суад.

– Известно… – ответил Сюрейя. – То есть? Вы хотите сказать, что мы едим с точностью хронометра? Нет нужды заставлять это повторять. Да вознаградит Аллах ваши старания, но я молюсь, чтобы это рвение не превратило наш дом в сумасшедший. Домохозяйство – мерило безумия… Вот вам и новый диагноз для врачей.

Суад с укоризненным взглядом промолвила:

– Накопилось!

Сюрейя, накладывая еду и постоянно поглядывая на Неджиба, продолжал:

– Что? Безумие?

– Нет, – Суад покачала головой. – Грехи и несправедливость.

Неджиб вставил:

– Омлет – восхитителен!

– Будь воля повара – нам и есть-то было бы нечего, – рассмеялся Сюрейя. – Слава Аллаху, есть наша хозяйка… Она себя не жалеет, но своему муженьку… Ой, «мужу» хотел сказать! Ой, опять не вышло – Сюрейе, Сюрейе!

– В рай можно попасть только через терпение, не правда ли, Неджиб Бей? – Суад посмотрела на Неджиба. – Прошу вас, не становитесь таким несносным мужем, когда женитесь. Иначе…

– Иначе что же будет? – с насмешкой спросил Сюрейя.

– Иначе… Иначе… – Голос Суад звучал неуверенно. – Иначе не сделаете вашу жену счастливой.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя. – Всего-то? Я думал, будет что-то поважнее… Неджиб, как и я, знает, что в браке женщины – это полный ноль. Если уж говорить о чем-то по-настоящему непостижимом, так это то, как при всей твоей старательности мясо умудрилось превратиться в угольки.

– Раз уж спокойствие мужей так важно, – с улыбкой промолвила Суад. – Давайте мне вашу порцию… Бедные женщины!

Неджиб возразил:

– Наоборот, бедные – мужчины, Суад! Те, кто понимает, что такое женщина, знают: истинно несчастны именно мужчины. Если бы вы знали, насколько бесплодной, черствой, иссохшей становится жизнь мужчины без женщины – настоящая черная пустыня… Многие это знают, но потом забывают. – Он замолчал на мгновение, затем продолжил с горькой искренностью: – Женщина одним своим присутствием наполняет мужскую жизнь свежестью и силой. Даже если отбросить духовную близость, одно лишь ее физическое существование – уже защита, опора… Вы только что рассказывали о своей жизни здесь. Вы говорили, как наполняете каждый час радостью, развлечениями – а я в это время думал о своих двадцати четырех часах, похожих на бесконечный ад. Скажу прямо: я задыхаюсь до смерти.

Остальные молчали.

– Вы не знаете, как удушающе невыносима жизнь в Бейоглу – даже в сезон развлечений. Сначала она кажется пестрой, многоцветной. Кажется, вокруг все оригинальны и неповторимы. Но на деле – до тошноты однообразны. О Всевышний, до чего же однообразны! Лица настолько одинаковы, что вся эта жизнь – словно вылеплена из показной подделки, из холодной, желчной имитации… Ни капли искренности, ни грамма душевности. Каждая встреча – это соперничество, борьба, вражда. Ты пожимаешь эти руки, но вместе с этим ты не уверен, что ее хозяин не подставит тебя при первом же удобном случае. Ты слышишь голоса, не знаешь наверняка, что за твоей спиной этот голос не разразится самыми подлыми, самыми несправедливыми смешками и клеветой. Лицемерие, высокомерие, самовлюбленность, эгоизм… Под властью этого волчьего голода все лица искажены, все взоры замутнены. Здесь успех одного возможен лишь тогда, когда другого растоптали. Зависть и злоба… Никто никого не уважает. Все – от одежды до произношения французских слов – становится поводом для издевок и насмешек. И на этих вечно лживых неестественных лицах глаза усмехаются над губами, губы – над подбородком… Короче говоря, мерзость одна.

– Тем не менее, – сказал Сюрейя, пытаясь разрезать мясо. – Ты не можешь отрицать, что женщины там прекрасны!

– Да, особенно когда они идут по тротуару, то кажутся куклами из магазина… Гуляющие лицедейки театра Бейоглу… Все они такие. Забыли свою настоящую жизнь, как актрисы, и сами лишь играют роли. Если будешь искать их души – лучше уж снаряди экспедицию на полюс, толку будет больше. Знаешь, какие женщины поистине прекрасны? Те, у которых чиста душа. Говорю тебе серьезно, Сюрейя. Цени свое счастье.

Сюрейя искоса взглянул на раскрасневшуюся Суад. Их взгляды встретились, и они долго молча смотрели друг на друга.

– Ах, если бы все были такими, такими счастливыми! – сказал про себя Неджиб, вставая из-за стола. Если бы он находился в другом месте, это его пожелание выглядело бы глупо и смешно. Но в этой атмосфере счастья и искренности все его дурные наклонности и привычки словно растворялись. Он забывал о своей темной, подлой, предательской жизни, незаметно для себя менялся, превращаясь в другого – хорошего – человека, и потом с удивлением замечал это.

«Ах, люди… Человеческое сердце – загадка с сотней тысяч отгадок, но разгадать ее невозможно! – думал он. – Неужели и добро, и зло так заразны?»

Когда они снова вышли на балкон и устроились в плетеных креслах под сенью зелени, Сюрейя предложил:

– Давай хоть одну сигарету выкурим, пока Суад не пришла! – И протянул портсигар Неджибу.

Едва они закурили, как появилась Суад. Не выходя на балкон, она с порога воскликнула:

– Ужас! Кошмар! Опять этот дым? Опять?

Так завязался спор о табаке. Суад терпеть не могла курение, а Сюрейя, напротив, яростно его защищал.

– Нет, Сюрейя, вряд ли это стоит таких жарких речей, – вмешался Неджиб. – Если бы я был женат и моя жена жаловалась на сигареты…

Сюрейя с подозрительным взглядом перебил его:

– Опять ты что-то замышляешь, Неджиб?

Тот рассмеялся и закончил:

– Я бы с радостью выбросил сигарету из рук, пачку из кармана, а эту дурную привычку – из своей жизни!

Сюрейя с наслаждением затянулся сигаретой, медленно выпуская дым.

– Прекрасная мысль! Вот только один недостаток – она неосуществима.

– Без малейшей жертвы ничего в жизни не достигнешь.

– О нет, я не говорю о жертвах! – испуганно возразила Суад.

И пока разговор не перешел к фортепиано, они обсуждали виноградники и их обитателей. Беседа получилась веселой: то и дело всплывали имена Фатина и бей-эфенди и будто слышался голос Хаджер. Потом Неджиб попросил Суад сыграть:

– Пусть я хоть на час приобщусь к той идиллии, что описал Сюрейя. Пусть и в моей жизни будет такой день!

Суад с сожалением призналась, что давно не подходила к инструменту, ее ноты перепутались, а пальцы не слушаются. Но в конце концов уступила.

Мужчины остались на балконе. Звуки фортепиано лились из гостиной. Сюрейя, напомнив о часе, который они ждали, в который ветер вдруг стихает и дневная прохлада тает, уступая зною, и все вокруг словно замолкает, тихо произнес:

– Видишь?

Море, неподвижное, как зеркало, лежало под жарким солнцем свинцовой тяжестью. Жара дрожала в воздухе, зыбкая, изменчивая. Дремота окутала их так плотно, что пейзаж виделся лишь сквозь тяжелые веки.

А из дома доносились то переливчатые, как бегущие вниз капли, то нарастающие волны перемешанных друг с другом звуков, то отдельные ноты, замирающие в воздухе. Сейчас только эти звуки музыки полностью занимали Неджиба, погруженного в счастливую дрему.

Это началось с фрагмента из «Травиаты», но Неджиб не помнил продолжения. Мелодия звучала словно андалузская серенада. То хрустальные переливы, то скорбные тягучие мотивы, то страстные взлеты, обрывающиеся усталым отчаянием… Все его мечты и грезы растворились во тьме. Он перестал понимать, чувствовать, помнить – словно перестал существовать.

Внезапно пробили часы, и он вздрогнул. Сюрейя дремал в кресле с закрытыми глазами. Фортепиано все еще звучало, и мелодия его была похожа на стон, медленная, проникнутая невысказанной тоской.

Неджиб вошел в гостиную, чтобы поблагодарить Суад. Увидев его, она улыбнулась:

– Я играла ужасно, не так ли?

Молодой мужчина молча покачал головой, не соглашаясь с ней. Закончив игру, Суад снова начала жаловаться на забытые ноты, на пальцы, путающие даже хорошо знакомые ей мелодии.

– А еще ноты, – продолжала она. – Вы бы видели, в каком они состоянии. Невозможно ничего найти. Как тетради у негодных учеников. Многое я не нашла, и все жутко перепуталось, когда я искала. Не знаю, где остальные, потерялись или остались в особняке.

Неджиб просмотрел ноты – в основном это были фантазии и попурри из известных опер, но в таком потрепанном и неполном виде, что он мысленно решил привезти из Стамбула несколько новых сборников. Тут ему снова вспомнилось, что ему предстоит туда ехать. Он взглянул на часы:

– О-о, половина пятого! А в котором часу пароход?

Под встревоженным взглядом Суад он замялся:

– Уверяю вас… – начал он и принялся перечислять все причины, вынуждающие его уехать, точнее, те оправдания, что он сам себе придумал.

Выглядевшая убежденной его доводами, Суад сказала:

– Давайте мы хотя бы проводим вас до Тарабьи. – Затем она позвала супруга, но, не получив ответа, повысила голос: – Эй, эй, бей! Ты спишь?

Теперь поднялся ветер, тент с одной стороны балкона трепетал и шумел, а море, гармонично плескаясь, звенело непрерывной радостью.

Когда Сюрейя проснулся, то, одобрив идею Суад, весело сказал:

– Как чудесно, как чудесно!

Но затем, заявив, что поступок Неджиба – не что иное, как предательство, добавил:

– А теперь давай отправляйся-ка ты в ту унылую, пыльную жизнь, на которую сам же жаловался с утра. – И, подмигнув Суад, шутливо продолжил: – По правде говоря, это уму непостижимо! Готов поклясться, что ты не сбегаешь сегодня ночевать к своей сестрице, используя все свои дипломатические таланты… В этот пыльный Бейоглу, в эту опутанную паутиной квартиру… Не так ли?

Неджиб, смущенный присутствием Суад, пытался остановить Сюрейю красноречивыми взглядами и знаками.

– Так вы решились, бей-эфенди? – спросила Суад. Затем она удалилась, чтобы собраться. Сюрейя тоже вышел, чтобы переодеться.

Оставшись один, Неджиб с удивлением думал о том, как сильно он сейчас тоскует по Бейоглу, который еще утром сам же так яростно проклинал. Тогда он был искренен – и сейчас чувствовал себя искренним. Эта способность принимать столь противоположные позиции, оставаясь при этом честным с самим собой, занимала его, как неразрешимая загадка. Ему казалось, что его сердце – не двуликое, а столикое, словно матрешка, в которой спрятано много других таких же матрешек.

Первым вернулся Сюрейя.

– Я готов, – бодро сказал он. Когда спустилась Суад, они стали обсуждать то, какой дорогой лучше пойти. Суад предлагала идти до Бююкдере, а там сесть в коляску. Сюрейя же предпочитал плыть на лодке, минуя шумный базарный район. В конце концов, они сошлись на середине: до Бююкдере было решено плыть на лодке, а там уже пересаживаться в коляску.

По дороге, проезжая луга, Сюрейя, заметив, что до парохода еще есть время, велел кучеру свернуть на дорогу вдоль дамбы. Пока они ехали меж деревьев и лугов, Сюрейя заговорил о жизни за городом – словно рассказывал о каком-то далеком, невозможном покое.

– Мне такое никогда не подойдет, – возразил Неджиб. – Мне нужны суета, гул, веселье до потери сознания.

Сюрейя же с преувеличенным восторгом описывал тихую, размеренную жизнь в поместье, заявив, что ради этого готов пожертвовать всей напыщенной роскошью города.

Неджиб, заметив, как Суад смотрит на мужа, вдруг сказал:

– Да… У тебя ведь есть спутница, готовая последовать за тобой даже туда…

Тут Суад повернула к Неджибу глаза, полные нежности, и в ее взгляде было столько глубокой, теплой любви, что ему показалось, будто душа его тает. На миг внутри у него все счастливо затрепетало.

«Да, за таким взглядом человек отправится на край света, – подумал он. – И в пустыни, и в горы…»

А чем же была его собственная жизнь, как не пустыней? Без тени, без воды, без оазисов, даже без миражей… Да, даже без миражей… И все же порой самые незначительные улыбки, даже чужие взгляды наполняли его поэтическим восторгом, заставляли жаждать самопожертвования.

«Ах, противоречия, противоречия… – думал он. – Я будто и не человек вовсе, а какое-то уравнение!»

При прощании Суад повторила:

– До среды, не так ли, Неджиб Бей?

А Сюрейя добавил:

– Приезжай пораньше, съездим на дамбы.

Так и решили: в среду вечером он приедет, а на следующее утро они отправятся на Дамбы.

Неджиб, протиснувшись сквозь толпу на пароходе, подошел к поручням, чтобы еще раз увидеть супругов. Суад в черной чадре, из-под которой виднелись ее хрупкие плечи, с маленьким красным зонтиком в руке, и Сюрейя, высокий и стройный, опирающийся на трость, – они выглядели так счастливо и прекрасно, что он, лишившись того умиротворения, что испытывал рядом с ними, теперь, глядя на них издали, почувствовал себя чужим. Сейчас он жалел, что уезжает.

Махнув им в ответ, Неджиб с досадой подумал:

«Какой же я дурак!»

Их фигуры все уменьшались и уменьшались и, когда они превратились в маленькую точку, его радость сменилась отчаянием, а затем и вовсе тоской.

Теперь он думал о ночи в Бейоглу, которую предпочел этому прекрасному вечеру, о женщине, с которой должен был встретиться, – и эта ночь показалась ему пошлой, а женщина – пустой. Он даже размышлял, не будет ли предательством забыть данное обещание и не приехать.

– Вот он я, – сказал он сам себе. – Нерешительный, безвольный, пустой…

Затем покачал головой и рассмеялся:

– А мне еще говорят – женись!