На сей раз Неджиб не появлялся в особняке целую неделю. Суад сперва была тому рада, но постепенно начала ощущать тревогу и тоску, видя, что страдает как от его присутствия, так и от отсутствия, и восклицала:

– Ах, как же мучительна эта любовь, как сильно она ранит, как она зловеща!

Она любила его столь сильно и, любя, вкушала, казалось, так много счастья, что жизнь ее не могла не сокрушиться от такого потрясения. И более всего она ощущала желание кричать и метаться в руках судьбы, которая словно стремилась обратить в страдание даже малейшую возможность счастья.

Кто знает, останься они на Босфоре, любовь эта, быть может, не завершилась бы так, быть может, обернулась бы счастьем. Да и разве не было счастьем уже то, что они любили друг друга до крайности, до смерти, что в каждом взгляде, в каждом дыхании вновь утверждали готовность принести друг за друга в жертву мир, что они жили, зная, что любимы, что любят, что этим самым дарят друг другу счастье? Все это ныне было разрушено. Обратилось в горький, несчастный сон, не так ли?

И за призрачным трупом этой любви, что могла бы стать чем-то большим в ее жизни, но была разрушена зловещим случаем, Суад ощущала тоску, подобную ужасной боли тех, кто хоронит любимых. К бесконечной внутренней тоске, рожденной пустотой жизни, ныне прибавилась горечь упущенной великой возможности счастья и разрушенной жизни.

От всех этих долгих размышлений и печали лицо ее приобрело болезненный вид. Оно внезапно похудело, приобрело желтый, удручающий вид, и глубокая боль больших глаз ее придала всем чертам лица неизменное выражение скорби. Можно было сказать, что жизнь ее была отныне обречена на молчание и глубокие раздумья. Размолвка с Сюрейей все длилась. Они оба, не выказывая раскаяния, обменивались какими-то фразами только по необходимости. Реплики Хаджер она уже не удостаивала ответом. Иногда она соглашалась с немногими словами, временами произносимыми ханым-эфенди.

Заметив, что Неджиб не появляется четыре-пять дней подряд, Суад начала беспокоиться. Вероятность того, что он обиделся, превращала ее любопытство в тревогу, и она боялась, что обошлась с ним излишне сурово. Когда же он не пришел и через неделю, к ее размышлениям добавилась мысль: «Стало быть, он приходил не ради Хаджер!» – и тогда наступали мгновения, когда она не понимала, отчего была столь сурова с Неджибом.

Суад была столь подвластна своей ранимости, что в нетерпении, словно в огне, совершала иногда бессознательные поступки. Но теперь? Теперь, раз он более не приходил, это значило, что она оскорбила его, поступила несправедливо. Особенно усугубляли ее тревогу размышления о том, что он делает все эти дни так далеко от нее. Где же он живет и как существует? Она так долго была вовлечена в его жизнь, так глубоко проникла в нее, что теперь ощущала в себе пустоту и беспокойство. Среди этих дум, в редкие минуты, ей тоже хотелось ни о чем не мыслить, предаться мечтам, жить, как все, и не тревожиться понапрасну оттого, что все кончено. Но любопытство брало верх, увлекало ее мысли, и она размышляла лишь об этом.

Однажды вечером за столом, когда, вопреки ожиданиям, зашел разговор о Неджибе, эти ее думы лишь усилились. Фатин спросил о Неджибе у Сюрейи и, не получив ответа, принялся рассказывать, что слышал от одного сослуживца. Но он так мямлил, так прерывал речь, пережевывая пищу, так растягивал слова, что Суад, объятая лихорадочным огнем, готова была накричать на него. Фатин, передавая слова товарища, повествовал о подробностях жизни Неджиба, порою лишь намеком, затем какими-то непонятными фразами делая рассказ свой совершенно бессмысленным.

– Наш Фехим Бей прошлым вечером был с ним… Я так удивился! – говорил Фатин. – Что за сила выдержки, я никогда не видывал столь крайней степени!

Говоря так, он не уточнял, в чем заключалась крайность, но углублялся в непонятные подробности. Ханым-эфенди, должно быть, так же, как и Суад, желая что-то понять, в конце концов вынуждена была спросить, и тогда Фатин с многозначительной улыбкой промолвил:

– В Бейоглу, знаете ли, всякого рода… Ныне же прибыла одна театральная труппа!

Своим взглядом Фатин словно хотел сообщить что-то, но Сюрейя с усмешкой сказал:

– Эти труппы приезжают сюда не столько играть, сколько разыгрывать, и актрисы стяжают славу не столько своим искусством, сколько успехами в иных делах.

Затем разговор перешел на другую тему, и Суад, поняв лишь, что Неджиб предается веселью, в неведении своем страдала еще больше. Но разве и этого было недостаточно, чтобы вселить в нее холодное ощущение того, что ее предали?

Однако в один из дней Суад получила от Хаджер сведение, которое развеяло все ее сомнения. Подойдя к Суад, Хаджер внезапно, с серьезностью, показывающей, что занята ей одной, промолвила:

– Ты же слышала вчера от Фатина, что Неджиб, машаллах, разгулялся!

Суад напряглась, чтобы не выказать хоть какого-то любопытства, но Хаджер и не нуждалась в поощрении для повествования и принялась рассказывать, что Неджиб увивался за какой-то актрисой, ради которой совершил множество жертв и безумств, но в конце концов, в одну ночь, опьянев за ужином, он уснул прямо за столом и был натурально брошен в ресторане. Та женщина сбежала с другим, а Неджиба теперь каждую ночь видят пьяным в подобных местах.

И пока Хаджер говорила, Суад, хотя и не желала верить, все равно про себя защищала его и сокрушалась, ощущая горькое унижение за Неджиба, подвергшегося стольким оскорблениям вдали от нее из-за другой женщины. Затем внезапно она разгневалась на свою печаль, воскликнув: «Почему? Отчего? Какое мне вообще дело?» Она желала понять, отчего все еще мыслит об этом человеке, с которым ее более ничего не связывало. Ведь он, не выдержав первой же трудности, вновь погрузился в прежние увеселения. С тем лишь отличием, что если прежде жил благопристойно, то ныне, с тревогой и мщением за благополучно проведенное лето, впал в крайности, или же всегда вел себя так, но лишь теперь об этом стало известно.

«Они в своей жизни привыкли к таким женщинам… Теперь он, верно, доволен, – думала она. – Но раньше как же далек он казался от той жизни, как же презирал он таких женщин! Стало быть, все то было ложью, и он был лжив, и он сегодня думает так, а завтра иначе? Значит, он, как все, живет в притворстве?»

А между тем Суад считала его искренним и степенным человеком. И, поняв, что и в нем обманулась, она корила себя: «Все всегда так, всегда… Нет никого!..»

Среди столь болезненных напастей жизни Суад в душевной тоске ухватилась за эту любовь, и столь горьким казалось ей получить от него оскорбление, видеть его отдаление, что все чаяния ее рушились.

– Ах, сентябрь… Сентябрь… Счастье жизни в неведении, в непонимании! – говорила она. – Но разве можно быть счастливым и не знать этого… Раз настал сентябрь – все становится тщетным… Никакой надежды…

И Суад представляла себе будущую жизнь свою долгой, бесцветной, наполненную усталыми днями, которые она не в силах будет вынести.

В руках ее любовь разбилась как игрушка, и это повергало ее в отчаяние. Теперь она желала все забыть, изгнать его из сердца. Раз и он был лжив… Теперь она не просто хотела забыть его, она ненавидела. Но как же сильно она любила его, не правда ли? Особенно когда думала, что ее оправданием станет то, что она любима, и при первой же возможности, испытав падение и унижение, она поняла, насколько все это было горько и смешно.

Лишь один сезон – вот действие его обаяния, красоты и притягательности… И не сумев воспользоваться этим счастливым мгновением, не помышляя овладеть им и удержать его всем сердцем, с чувством обожания, с ревностью, Суад любила его искренней, истинной любовью и показывала ее.

«Чем пламеннее я люблю и чем искреннее проявляю свои чувства, тем более осчастливлю его», – думала она и не придавала значения ничему, кроме того, чтобы сделать его счастливым.

– Но вот и раскаяние… вот урок! – говорила она. – Раскаяние? Но зачем? Урок? Какая теперь от него польза?

И пожимала плечами. Раз Неджиб столь легкомыслен и неверен, то Суад вовсе не раскаивается, а напротив, даже довольна. Более того, она была благодарна за свое спасение от этого бедствия столь малой ценой и дрожала от мысли: «А если я поверила ему, если бы доверилась ему всецело?!»

А между тем как многого она ожидала, каких предложений ждала от его тоскующего голоса и как же всем сердцем готовилась согласиться на них! Вспоминая об этом, она чувствовала себя презренной и униженной, склоняла голову и испытывала такую горькую боль, что готова была воскликнуть: «Ох, довольно!» Она страдала от этих дум и хотела от избавиться от них, от этого глубокого чувства унижения, от этой душевной муки. Суад желала более не мыслить, забыть, словно вовсе не жила в те времена, и страдала от боли сознания, что это невозможно даже на время, что сожаления о так внезапно угасшей любви ее, мук от того, что ее бросили и пренебрегли ею даже без слова просьбы о прощении, без извинения. Она понимала, что все эти муки непременно продлятся еще некоторое время.

Ах, если бы в жизни ее было некое облегчение для всего, нечто достойное любви, некая красота, что побуждала бы жить и бороться. Между ней и Сюрейей по-прежнему царила холодная учтивость. В доме она питала отвращение ко всем, кроме ханым-эфенди. И все это, соединяясь с сердечными чувствами, превращало жизнь ее в невыносимую пытку, и каждый день до самого вечера Суад оставалась одна, усталая, поверженная.

Однажды вечером, когда они вошли в свою комнату, чтобы уже лечь спать, Сюрейя с улыбкою приблизился к ней, протянул руки и, умоляя, произнес:

– Неужели ты все никак не простишь меня, Суад? Как же ты злопамятна!

Сюрейя хотел взять ее за руки. Суад была в этот момент так несчастна и так сокрушена своим бессилием, что, увидя его, обращающегося к ней сердечным голосом, напоминающим прежние годы, ощутила, как глаза ее наполняются слезами. Стыдясь показать их, Суад не находила себе места. В то же время в поисках убежища и помощи она укрылась в его объятиях, желая рыдать, преисполненная глубокой печалью.

– Ах, сколько же, сколько всего я вынесла!

И среди его просьб, поцелуев, тихих воззваний, ощущая великое утешение, смешанное с горечью страданий, с потребностью пожаловаться на жизнь и на столь унизительное падение своего счастья, Суад долго, горько, но с благодарностью плакала.

Она воспринимала это не просто как объятия мужа, но как лоно участия, где можно выплакать и утешить всякую печаль. Среди всех слез она до того забыла, что это был Сюрейя, что, вспомнив, чьи это слова утешения, она вздрогнула и, желая оттолкнуть его, воскликнула:

– Ах, если бы ты знал, что ты со мной сделал!

Но как раз Сюрейя также заговорил о том и, извиняясь, твердил:

– Что поделать, дорогая моя Суад, я поддался гневу. Не смог совладать с собой. Но и ты признай, ты тоже в ту ночь была чрезмерно нервна… Не поступи ты так, кто ведает…

Кто ведает, быть может, они остались бы там, на ялы, не так ли? Но останься они там, разве не стала бы она для Неджиба лишь пищей для утех и обольщений? То, что даже он ныне признавал несправедливостью, разве не было и вправду несправедливостью, а чем-то вроде невидимой защиты? Сюрейя защитил и дружбу свою, и честь супруги, то есть их счастье, и уберег ее от падения в пропасть, а она унизила его, обвинила, разве не так?

Теперь Суад ощущала потребность благодарить его, благодарить со слезами, прильнуть к нему еще теснее, прошептать:

– Нет, нет, это я виновата!.. Ты же так хорош, так хорош, Сюрейя!.. Ты прости меня! Ах, если бы ты знал, как я оскорбляла тебя, как несправедлива была к тебе! О, укрой меня, защити… Оберегай меня!

И в этом прибежище Суад обретала умиротворение, утешение и силу. Слезы, струившиеся из ее глаз, несколько утешили ее, слова его придали ей силы. И, стало быть, все еще могла она обрести в Сюрейе любовь и участие, искренность и надежность. Так значит, она любила его, стало быть, могла любить его?

Суад видела, что надлежит не просто любить мужа, но умолять о прощении за нанесенные ему оскорбления. Ибо, без сомнения, она поступила с ним несправедливо, не только оскорбляя его, но и считая его несправедливым, тогда как он, всегда защищая ее, разгневался за то, что не стал орудием в грехе, который она желала совершить, и особенно в этом гневе, также поступая несправедливо, она немедленно впала в отчаяние и обвиняла его, и даже из этого не извлекла полезного урока, не преминула дать полную волю желаниям своим и сделала все, чтобы всецело им покориться. О, какой же ничтожной, слабой, способной на предательство находила она себя сейчас, как же сокрушалась в собственной подлости!

Теперь они говорили мало, прерываемые временными рыданиями, в глубокой тишине и довольстве, и она ощущала великое облегчение от того, что находилась рядом с ним, исполненная благодарности. Но когда Сюрейя вдруг, по случаю одного разговора, упомянул имя Неджиба, все тело ее вспыхнуло, словно огнем. Ибо рана эта была еще так глубока, что не могла зажить так быстро, и она увидела, как внезапно исчезли то умиротворение и покой, уступив место страданию еще более горькому и невыносимому. Суад даже увидела, что это душевное состояние вовсе и не исчезало.

Сюрейя об этом не знал. Усмехаясь, он сообщал ей сведения о Неджибе, и, упрекая, что тот не видится с ними, но они получают о нем вести, рассказывал, как Неджиб, не переставая, твердил: «Друг мой, я и сам дивлюсь, но ни к одной женщине не был я столь пламенно привязан. Если бы ты увидел, что это за женщина! Это не женщина, а что-то совсем иное!» Сюрейя сказал даже, что тот пригласил его однажды вечером на ужин.

И Суад, с разрушением своих возвышенных грез о любви, того чертога своего счастья, ощущала, как горит от горьких, мучительных слез. Она почувствовала, что никогда вовсе не исцелится от этой раны, что будет гореть этим огнем до самой смерти, особенно же, когда в памяти, удаляясь, остаются лишь опьяняющие и дурманящие, как невыносимый обморок, мгновения той любви и счастья, когда они жили ради друг друга, были готовы с благодарностью умереть, и, любя и будучи любимы, ощущали, будто овладевают мирами, и душа и жизнь становились необъятными. Суад вновь, будто бы на миг, увидела это с глубокою болью. Сначала, придя в исступление от опьяняющих поцелуев любви, она признала, что жизнь не стоит никаких комплиментов благосклонности, и вновь сердце ее горело от того, что любовь эта, так пленившая и очаровавшая ее столькими чаяниями и надеждами, завершилась таким унижением и оскорблением. Но ожидать его раскаяния, возвращения, и видеть, что он, не выдержав и двухдневного испытания, волочится за какими-то француженками, забывая все, доходя до того, чтобы стать притчею во языцех, пьяным и легкомысленным, – все это сокрушило ее, нанесло рану глубокой обиды, и она вновь, насильно, изгнала те грезы из своего сознания и на этот раз в порыве сильного волнения прильнула к шее Сюрейи.

Теперь она понимала, что надлежит окончательно похоронить ту ее любовь, что необходимо принести все эти грезы в жертву не раздумывая. Отныне Суад видела в этой несчастной любви, которая существовала только в ее мечтах, лишь мучение, бедствие и тоску. В тысячный раз повторяла она, что любовь эта есть невыносимое бедствие, лишь ужасное наказание. Она не видела от нее ничего, кроме страданий и мук, даже в самые счастливые времена эта любовь жгла ее тысячей огней, разрушала ее покой, убивала ее. Сперва они оба горели угрызениями совести без всякой причины, затем возникли разлука и ревность, затем пришли унижение и измена. И даже размышляя так, Суад вспоминала: «Но те мгновения, те часы наслаждения и счастья, что опьяняли и лишали чувств после стольких часов пытки, стоили столетий мук!»

Но что бы там ни было, отныне для нее не будет никого, кроме Сюрейи. Если она не может быть счастлива с мужем страстною любовью, то, по крайней мере, надеялась обрести уважение и душевный покой, и это казалось ей достаточным для жизни, быть может, даже благом, за которое надлежит благодарить. После того, как она провела жизнь в таких муках и огне, этот покой представлялся Суад великим даром. Она размышляла, что должна даже быть счастливой от этого: «Раз счастье с любовью невозможно настолько, насколько невозможны вместе и честь с любовью, то, конечно, стоит предпочесть покой и честь».

Когда-то желанием ее было увидеть возвращение прежней любви Сюрейи, но теперь, когда она прожила горький, но не похожий ни на что любовный опыт, в возвращении супруга Суад не находила той привлекательности, на которую некогда надеялась. Хотя Суад видела столько любви и преданности, сколько желала, все же она не находила Сюрейю привлекательным и влачила жизнь не по желанию, но принуждая себя. Она понимала, что иного выхода нет, что должно привыкнуть, и понимала, что привычка есть великая сила. Озираясь вокруг, размышляя, что каждый в жизни своей переносит множество ран, падений, бедствий и забывает о них благодаря привычке, она любила жизнь даже за это крохотное дозволение.

Вот величайшее благо, обретенное ею в жизни, столь великая милость, что искупает все зло, – это способность привыкать. Все начинают с терпения перед бедствиями своими и, привыкая терпеть, могут противиться. Глядя на ханым-эфенди и видя, с каким ангельским терпением та держится за свою жизнь, она находила в этом, в этой борьбе величие, и, раз уж счастье невозможно, ей казалось, что в стремлении к оному, в том, чтобы выглядеть счастливой, даже если таковою не являешься, есть прекрасное сопротивление, сила. Тогда Суад поняла, что в покорности есть если не чувство победы, то по крайней мере красота, а особенно покой. В то же время бунт против жизни лишает человека покоя, бросает не от бедствия к бедствию, но к ничтожеству, к подлости, валяет его в грязи. Внезапно Суад пришло на ум, что хотя зима разрушает и заставляет все гнить, но есть такие цветы и ростки, которые можно уберечь от ее жестокости стараниями и усилиями, сохранить их. Стало быть, и в сентябре жизни, вместо отчаяния и апатии, усилие может принести пользу. Это, правда, не могло быть тем же расцветом и раскрытием, что и весной, но не должно желать от жизни более, это время не было юностью, но все же было жизнью, особенно же жизнью спокойною и, по крайней мере, безмятежною. Что до тех, кто желает жить быстро и пламенно, наслаждаясь, – они не только не преуспевают в этом, но и уходят, скрытые, сокрытые. Суад же и сама желала попробовать жить такой жизнью, но потерпела поражение.

Однако же теперь она не считала более жизнь свою столь неизлечимой. Если отложить в сторону любовь, которую, как она была уверена, когда-нибудь забудет окончательно, хотя и с печалями и сожалениями, которые, конечно, время от времени случаются, то жизнь ее была вовсе не дурной, и она могла бы довольно быстро вновь стать прежнею Суад. Ибо Сюрейя, не будучи мужем ни столь отвратительным, как Фатин, ни столь тираническим, как бей-эфенди, мог быть направляем. Поэтому искать лучшего после стольких бедствий даже не приходило ей на ум.

Особенно если в пустой супружеской жизни явится малютка, что заменит все и, возможно, превзойдет… И при этой мысли она, счастливая всем сердцем, открыто смеясь, восклицала:

– О, если бы у меня был ребенок, как же я полюбила бы тогда жизнь, вот тогда я была бы счастлива!

Понимая, какие невообразимые преимущества есть в жизни молодой женщины от наличия ребенка, которому должно дать жизнь, вырастить и воспитать, Суад говорила: «Это я была виновата, недостаток мой был в том, что не было ребенка».

И не прошло и недели, как она питала уважение и любовь к своему положению, и даже среди этого видела, что те сожаления, те боли все менее и менее тревожат ее сердце, и верила, что однажды исцелится полностью.