Вечером Фатин был весьма весел. Эта последняя игра, что длилась три ночи в спорах, гневе, упрямстве и была окончательно отложена на этот вечер, завершилась грандиозной руганью со стороны бей-эфенди. Фишки полетели в одну сторону, кости – в другую. Фатин, подбирая их, причитал и заискивал:

– Ах, эфенди, ну что в том такого, вот завтра вы выиграете! Непременно выиграете! Дай Аллах вам долгих лет!

– И без того на этой неделе дела мои идут из рук вон плохо… Вставай! – недовольно сказал бей-эфенди и взглянул на ханым-эфенди. Фатин из-под очков своих всеми знаками указывал на него, хихикая украдкой, и в страхе, что награда за игру забудется и он не сможет разгневаться на это, обливался холодным потом. Игра эта велась за пару ботинок.

– Конечно, дело не в ботинках и прочем, дай Аллах вам долгих лет, но проигрывать, конечно, скверно! – подобострастно говорил Фатин, и в этот мучительный миг увидел, что бей-эфенди поднялся и вышел. Не выдержав более, Фатин с мольбою во взгляде вопросил: – Так я завтра зайду в лавку? Да, эфенди?

А услышав его ворчливое «Ладно!», когда бей-эфенди даже не обернулся, возрадовался безмерно. Фатин хотел позабавиться над Хаджер насчет завтрашней свадьбы, куда надлежало идти. Но Хаджер вот уже недели две вела себя крайне раздражительно, с чрезвычайно резкими манерами и речами. Поэтому он, едва вырвавшись из-под ее крепкой хватки, обратил дело в шутку и всех рассмешил. Затем Фатин метнул еще несколько «Дай Аллах вам долгих лет!» в сторону бей-эфенди, а потом, в изумлении глядя на дверь, внезапно воскликнул:

– Что же это?

Дверь отворилась, и вошел Неджиб. У всех вырвался возглас изумления, зазвучали фразы: «Что такое, откуда вы так? Машаллах!.. Вы бываете здесь? Мы думали, вы в разъездах!»

Неджиб смеялся, затем, извинившись несколькими словами, что пришел, уселся рядом с Фатином. Неджиб в этот вечер был весьма весел. Была половина девятого; он сказал, что пришел так, без причины, ибо вспомнил о них после обеда. Фатин, усмехаясь и подмигивая остальным, спросил:

– Как же, как же? Не верю ушам своим!.. Столькие жертвы с вашей стороны… Не может быть!.. Вам ли скучать, особенно когда в Бейоглу теперь театры, да еще и та новая труппа… Наш Фехим Бей не мог нарадоваться, рассказывая о ней.

Фатин вновь подмигнул. Неджиб пренебрежительно пожал плечами на эти слова. На мгновение он казался таким, будто ничто не имеет для него значения, будто он очень устал. Фатин считал это его выражение притворным. В действительности все они находили его несколько ослабевшим, несколько изменившимся.

– Да разве тело выдержит такую усталость? – сказал Сюрейя.

Пока они шутили, Хаджер, хихикая, внезапно наклонилась к уху Суад и, желая понять тонкий смех Неджиба, в котором Суад слышалась болезненность, прошептала:

– Ах, сестрица, так странно! Ты ведь замечаешь, не так ли?

Суад, понурая и рассеянная, находила бесконечные шутки Неджиба занудными и неестественными, размышляя, как он переменился за две недели с другими женщинами. В манерах его появилась фамильярность, некая расслабленность. Она не могла сравнить речи его с прежними, казалось, они звучали несколько протяжно, устало, и эта перемена замечалась не в словах, но во всех его проявлениях, все более привлекая внимание. Он выглядел каким-то сломленным, ослабевшим, погруженным в печальное оцепенение. Глаза его утратили блеск, словно ничего не видели и не помнили. Казалось, будто он глубоко погружен в свои мысли. Взгляд его был затуманен. Слова его, казалось, выходили медленно, будто спотыкаясь.

«Не болен ли он?» – с горечью подумала Суад, в одно мгновение все забыв, вновь вообразив его прежним, и когда мысль о его болезни пришла ей на ум и она вновь пережила те сильные, невыносимые чувства прошлого, то вновь испытала тоску по тому времени, безнадежность и тоску своего нынешнего положения. И более всего в то время, когда она полагала себя наиболее исцелившейся, когда уже забыла сожаления о нем и обрела покой и безмятежность, она подумала: «Теперь я начинаю совершенно его забывать». Однако его присутствие вновь потрясло и повергло ее в смятение, и с мыслью об этой болезни она была совершенно разбита. Теперь Суад горевала о своей чуждости и удаленности от него, о том, что не может направлять его. И в эти секунды, ощущая, как чувство жалости разъедает ее изнутри, она чувствовала, что еще не безразлична к нему, что не может быть таковой, сознавала, что всякий раз, как видит его, будут ныть глубокие и еще не умершие сожаления, что, видя его столь одиноким и нуждающимся, она будет подавлена столь сильной, неизменной потребностью помочь, что даже забудет, что была покинута им, что он ушел к другим.

Ощутив эту боль, внезапно Суад затрепетала от страха, предательского, холодного, отвратительного страха. Вокруг все смеялись. К двум-трем фокусам Фатина и непрестанному смеху Неджиба примешивался звонкий хохот Хаджер. Настал момент, когда шутка Фатина переросла в веселье. Озираясь и подмигивая, Фатин выглядел словно победитель, он был обрадован эффектом, вызванным его насмешками. Тогда в сердце Суад словно раскрылась рана. Она отчетливо видела, понимала, что Неджиб выпил сверх меры, и от жары это с каждой минутой становилось все заметнее.

Он был в жалком состоянии. Манеры его, намеки его казались столь неуместными, глупыми, что, зная его столь добрым и достойным, видеть его погруженным в этот водоворот было невыносимо ужасно, и Суад находила его столь падшим и низким, что, не в силах вынести этого унижения, хотела расплакаться. Неджиб любил и жил этой жизнью, и собирался жить так, не правда ли? Она склонила голову, размышляя, как же обманулась, не зная, что он может столь низко пасть, находить удовольствие в низости.

«Вот так обманываться во всем, всегда…» – думала про себя она.

Но неужели не было никого, кто спас бы его от ничтожества, кто бы выслушал его? Неужели не было никого, кто бы, если нужно, взял его под свою опеку и сказал: «Ты губишь себя, такая жизнь не для тебя, ты погибнешь!» Разве не та женщина должна была бы предотвратить его падение, спасти его? Размышляя о том, что, напротив, Неджиб впал в это состояние из-за нее, со слезами своей неоцененной преданности и привязанности, Суад горько думала: «Стало быть, он любит таких, стало быть, он желает такой жизни!»

Неджиб был так доволен и весел, что всем своим видом показывал, будто не имеет иных забот, будто вправду весьма счастлив. Смех его не умолкал, он постоянно что-то рассказывал. Но так как Фатин забавлялся, тысячами намеков смешил всех, видно было, как слаба была радость и разумность Неджиба, что он был настолько бесчувствен, что не видел и не слышал окружающего, был настолько жалок, болен и слаб, что вызывал слезы. Во всей этой ситуации Суад ощущала, что к ее ненависти и обиде на Неджиба примешивается глубокая жалость.

К счастью, подоспела ханым-эфенди. Хотя сперва она приняла Неджиба с изумлением и радостью, но при первом же внимательном взгляде не преминула заметить его состояние.

«Ах, если бы его увели и уложили», – подумала Суад, но Неджиб, почувствовав себя более расслабленным, пожелал подняться и пройтись. Фатин смеялся, подмигивая:

– Мы тут замерзнем, а Неджиб Бей, кажется, готов раздеться… Какой жар, какой жар… Видно, ноль на ноль дает ноль… Не правда ли?

Затем, наклонившись к Сюрейе, Фатин продолжил с философским видом:

– Черт бы побрал этих женщин! Как говорится, где они и где я, но я скажу так: где они сами и где их влияние.

Ханым-эфенди что-то говорила Неджибу, а он, казалось, возражал. Пока они беседовали, Фатин вновь наклонился к Сюрейе:

– Но я и портрет ее видел, право, благословенная штучка, что скажешь?! Ну, как же, право, она стоит того.

Суад, услышав это, была сокрушена невыразимо горьким чувством. С убийственным желанием, невозможным по своей сути, она страстно хотела сама быть прекраснее, быть сейчас настолько прекрасной, чтобы по крайней мере суметь уберечь Неджиба от этого водоворота.

Между тем Неджиб все еще сопротивлялся, уже внятным голосом твердя:

– Клянусь, со мной все в порядке! – Затем, указывая на горло, несколько раз тихо сказал: – Только здесь, здесь, горит!

Хаджер бросилась подавать воду, его попытались усадить. Неджиб упрямился и все желал пройтись. Он прислонился к спинке дивана, глаза его были туманны, взгляд плавал, и он замер.

– Ну что же, что же!.. Вот именно, с чего бы ему садиться?.. Не так ли? – приговаривал Фатин. Теперь уже было заметно, как у Неджиба затуманивался взгляд, когда он говорил, как сводило рот, как он, казалось, размышлял и искал слова. Смех его длился дольше должного, под конец переходя в нечто, похожее на дрожь. Затем он, казалось, издал нечто вроде какого-то напева.

– Ах, вот оно что! Сыграй-ка на пианино, Хаджер? – тотчас воскликнул Фатин.

– Папа уже уснул, нельзя! – ответила Хаджер печальным голосом.

Тогда по лицу Неджиба пробежала тень, и он резко промолвил:

– Пианино? Нет… Благодарю!.. Не стоит утруждаться!

И тут же внезапно помрачнел, погрузившись в апатию и обиду.

– О-о-о… А как же так? А ведь были некогда всякие канто, песни, балеты? А были же те сердечные влюбленности, как их? Ох, сударь, ох, какие песни, какие пешревы… Видно, пианино ты теперь не любишь?

Из сжатых уст Неджиба с трудом вырвалось:

– Теперь я не люблю ничего!

Хаджер смеялась:

– О-о-о… А что же сталось с владелицей перчатки?

Суад, заметив, как на мгновение взор Неджиба потемнел, обратившись на нее, почувствовала, что вот-вот погибнет, и услышала, как он после мрачного колебания лишь промолвил сдавленным голосом:

– Все это сказка!

О, так значит, перчатка в глазах его была лишь сказкой!

– Да что ты, – раззадоривал его Фатин. – Расскажи же нам, она была к тебе холодна и прогнала прочь? Да ладно, не верю!

Неджиб сделал полное презрения движение плечами.

– Прогнала? – переспросил он и фыркнул. – Уверяю вас, если и есть на свете создание, не ведающее, что такое не благоволить, что такое прогнать, так это женщина. Но что до ее вероломства… Послушайте, в этом ей нет равных. Словно бы лишь для этого она и была сотворена.

Голос его был исполнен столь глубокой злобы и оскорбления, а взгляд так упорно избегал Суад, что молодая женщина подумала, будто оскорбление это обращено к ней, и вспыхнула как огонь.

– Низкие, как их называют, женщины, – продолжал Неджиб, – отличаются от прочих лишь тем, что у них все заранее известно и нет опасности обмануться. Ты знаешь, с кем имеешь дело. Тогда как другие, те, которых ты почитаешь, с которыми у тебя связаны некие ожидания, те, что убеждают тебя, будто полюбили в первый и последний раз, те, что суть сама преданность и верность. – И, рассмеявшись пустым, предательским смехом, добавил: – Бедные!

Суад, ощущая, как ее сердце разрывается на части, застыв, слушала. Затем услышала, как Сюрейя спросил:

– Бедные кто, женщины?

Неджиб, все еще прислонившись к спинке дивана, взглянул на него затуманенными глазами и воскликнул:

– Бедные? Женщины? Нет, те, кто им поверил! Это мы, вот ты, например, или я…

Посреди их смеха до Суад донесся лишь голос ханым-эфенди:

– Ну так женись, Неджиб.

Неджиб, словно услышав нечто чрезвычайно смешное, откинулся на спинку дивана, воздел руки к небу:

– О-о… Вот это прекрасно! Мне – и жениться… Правда? Эта сказка такова, что я с тех пор, как себя помню, слышал ее тысячу раз. Жениться… Отныне я смогу взглянуть на прекрасного мужчину, прекрасное дерево, прекрасного коня, прекрасный пароход, короче, на все прекрасное, что вы мне покажете, и, быть может, полюблю, но на прекрасную женщину… Никогда, никогда!.. Теперь довольно, мне нужен покой.

Он размахивал руками, подкрепляя слово «никогда» жестами. Ханым-эфенди с горькой усмешкой промолвила:

– Дорогой мой, но ведь не обязательно, чтобы она была прекрасной! Женись, но возьми себе хорошую девушку!

Неджиб, словно не желая говорить, спросил:

– Хорошую девушку? Вот еще одна сказка!.. Живую или нет? Никто еще не встречал такого создания. Если же это станет возможным для меня по какому-то волшебству… По-моему, нет ни хороших, ни дурных женщин, они все женщины, все женщины…

Пожилая женщина, словно у нее закончилось терпение, пожаловалась:

– Ох, Неджиб, довольно!

Фатин, обращаясь к Сюрейе, промолвил:

– Ну, извините его, конечно, в такое время нельзя ожидать от него хороших слов в адрес женщин, не так ли?

Неджиб вновь прислонился к дивану, голова его склонилась на грудь, и он уже молчал. Суад в смятении и полуобморочном состоянии увидела, как Сюрейя поднялся и взял его под руку.

– Нет, нет, еще рано! – отказывался Неджиб, не желая идти спать, а затем прибавил: – К тому же я уходить собирался, не затем пришел, чтобы оставаться на ночь.

Все воскликнули: «О, полно уж!..» За окном стояла самая свирепая ночь зимы. Ханым-эфенди, подойдя к Неджибу, сказала: «Нельзя!» Он же все силился уйти, настаивая на этом своем желании. Суад, в горьком оцепенении, готовая возопить, желала бежать. Когда она выходила из комнаты, Неджиб все еще упорствовал, а ханым-эфенди велела остальным:

– Оставьте, предоставьте это мне, я уложу его, идите же!

Суад мысленно благодарила ханым-эфенди за то, что та защищала его, удерживала его. Чтобы подавить рыдания, Суад бросилась в свою комнату. Ах, падение, о Аллах, каким мучительным было это падение! Та любовь, столь избранная и не похожая ни на что, после такого оскорбления должна была опуститься до такого позора, обратиться в эту грязь?

Стало быть, Неджиб так плохо знал женщин, стало быть, и ее он считал такой? Стало быть, и ее он обвинял в вероломстве и бессердечии, как и всех остальных? Но она даже после стольких оскорблений все еще жалела его, все еще готова была на все ради того, чтобы видеть его счастливым. Но разве она не имела права его обвинять? Разве не он, пока она умирала в углу от того, что любовь ее была унижена, преданность ее легкомысленно отвергнута, погружался в утехи и вино, забывая о достоинстве своем и преследуя других женщин? Мысли Суад были спутаны, она не могла опомниться из-за гула в ее голове. Затем внезапно она ощутила желание кричать. Суад лишилась покоя, ей хотелось кричать, рыдать, сказать ему: «Но ведь это ты, это ты виноват!»

«Это все ты, ты виноват! – хотела она ему сказать. – Я жду твоего слова, чтобы все принести в жертву. Я забываю все твои оскорбления, а ты обвиняешь меня… Но ведь ты сам, ты сам виноват, ты всегда поступаешь так!»

Когда Сюрейя вошел в комнату, она все еще плакала. Чтобы не показать ему своих слез, она притворилась занятой у кровати.

– Какая бестактность, какое безумие! – ворчал Сюрейя. Спустя секунду, когда надлежало встретить его, Суад, размышляя, что же делать, испугалась. Но тут Хаджер пришла ей на помощь, постучав в дверь:

– Сестрица, ты там? Не могла бы ты подойти?

И Суад, сочтя это спасением, выбежала наружу. Хаджер, взяв ее за руку, повела куда-то, хихикая и приговаривая:

– Ах, только посмотри! Это так странно…

Они поднялись по лестнице, прошли в комнату прямо над их спальней, и Хаджер, остановившись у двери, сказала:

– Послушай-ка!

Тогда Суад, услышав исходящий из комнаты его голос, все поняла. Неджиба едва уговорили оставить мысль об уходе и привели в эту комнату, чтобы уложить спать. Ханым сказала ему несколько строгих слов и рассердилась. Он, жалуясь, все твердил:

– Ах, если бы вы знали, если бы вы только знали…

Пожилая женщина, давая понять, что все знает, шутя говорила, что сейчас не время, но завтра сама обязательно с ним поругается.

– Нет, скажите все сейчас, – стонал Неджиб. – Если я виноват, скажите сейчас. Ах, если бы вы знали, как я горю!

И тут они услышали, как ханым-эфенди промолвила:

– Ладно, ну вот теперь он плачет, словно дитя!

Снаружи ночь стенала порывами ветра, и слышные сквозь эти стенания рыдания Неджиба сокрушали молодую женщину. Он рыдал, и было совершенно невозможно понять, о чем он причитает, его вопли были невыносимы для Суад.

– Ой, смотри, что же мама натворила! – сказала Хаджер. Временами они слышали, как Неджиб все повторял:

– Если бы вы знали…

А затем, сквозь слова ханым-эфенди, успокаивавшей его, были слышны его мольбы:

– Ах! Простите, простите…

Хаджер уже стояла в комнате. Она кусала большой палец, как делала в моменты раздумий. Хаджер приоткрыла дверь чуть шире, и они могли теперь различать слова Неджиба яснее.

– Я умираю, что мне делать? – стенал он и жаловался ханым-эфенди: – Что поделать, лишь так я могу забыть. Что же еще мне делать? Как мне проводить время? Если я останусь один, сойду с ума!

Хаджер и Суад услышали, как пожилая женщина, словно сердясь, промолвила:

– Что за речи, дорогой мой! Возьмись немного за ум… Что это такое, брось ты наконец гоняться за этими грязными женщинами!

– Ложь! – твердил Неджиб, затем клялся: – Все ради нее, клянусь! Клянусь, все ради нее, чтобы бежать от одиночества.

Тогда ханым-эфенди сказала:

– Ну, будет тебе! Приезжай тогда сюда!

При этих словах Неджиб умолк, а ханым-эфенди вновь сказала:

– Смотри, ну вот ты опять плачешь!

И тут Суад не выдержала. Ошеломленная, задыхаясь, в слезах, она бросилась бежать в темный угол и там разрыдалась… Она плакала, потому что все поняла, увидела свою жизнь во всей ее истине, стонала от боли совершенных ошибок, которые было уже не исправить. Теперь она видела, что Неджиб приходил сюда только ради нее, и, не в силах прийти, выглядел таким жалким и брошенным. И, видя, что именно она была причиной всего этого, она хотела закричать от бессилия и отчаяния.

Суад была уверена, что дело обстоит именно так, и не желала более размышлять о подробностях, упорствовала в этих мыслях, которые пришли сперва как предположение.

– Несомненно, несомненно все так!.. И все это по моей, моей вине, не так ли?

Ах, как же ей хотелось броситься к его ногам, обнять его руки, моля о прощении, ах, как же ей хотелось рыдать! Суад ощущала потребность бежать к нему, сказать: «Нет, мы ошиблись, я ошиблась, ах, несчастный, прости меня!.. Я все еще люблю, прости же меня!»

Молодая женщина страдала, стонала от желания рассказать ему, что все еще любит его. Под тяжестью этой несправедливости, этой жестокости, ей совершенной, она была столь подавлена, находила себя настолько недостойной, что желала принести жизнь свою в жертву, чтобы вымолить прощение, отдать ему жизнь со словами:

– Возьми меня, я твоя, делай со мною что хочешь!

Но бессилие и невозможность сделать это злили ее, и она, с горькой печалью, ради его прощения готова была пасть перед желанием принести в жертву свою жизнь, весь мир и даже Сюрейю.

Она вошла в свою комнату потрясенная, перевернутая ураганом обиды, и, увидев, что Сюрейя уже спит, тихо отступила и легла, до самого утра слыша, как в комнате наверху кашлял, словно задыхаясь, Неджиб, и среди тысячи сомнений мысли и грезы ее метались в кошмарах и огне. Наутро, в туманное и грязное зимнее утро, когда в дверь постучали и разбудили ее, она поняла, что лишь недавно заснула. Но голова ее была так тяжела, что Суад не могла открыть глаза. Ее желала видеть ханым-эфенди. Когда она поспешно пришла в ее комнату, та с улыбкой сказала:

– Что за сон, милая, уже девять часов. – А затем объявила, что, так как Неджиб нездоров, они послали за доктором. Однако сами они дали слово, что поедут на свадьбу, поэтому ханым-эфенди наказала Суад, когда приедет доктор, подняться к Неджибу и проследить за ним. Они же уедут, но скоро вернутся. Ханым-эфенди жаловалась и сердилась на то, что вынуждена ехать. Суад была совершенно ошеломлена и напугана этой внезапной новостью, поэтому спросила, что с Неджибом. Пожилая женщина успокоила ее, сказав:

– Всего лишь жар. Но кто знает, быть может, ему плохо. Но именно поэтому я и послала за доктором, я беспокоюсь.

Выйдя оттуда, Суад немедленно пожелала пойти в комнату Неджиба и сказать ему:

«Нет, Неджиб, если с тобой что-то случится, клянусь, я тоже умру!»

Но она чувствовала, что не сможет, что она не в силах войти в его комнату. Настолько не в силах, что, хоть несколько раз намеревалась и даже дошла до двери, тем не менее не смогла войти внутрь. Она страшилась, что, спросив: «Как вы?», увидит его сокрушенным, упадет и заплачет.

Было уже десять часов. Сюрейя, прежде чем отправиться в контору, зашел к Неджибу в комнату, чтобы ненадолго повидать его, но, найдя его спящим, не стал будить. Тогда и началось мучительное ожидание доктора. Сквозь стонущий зимний утренний ветер слышались пароходные гудки, временами голоса торговцев. Но доктор все не приходил. Неджиб мог уже проснуться, ему могло что-то потребоваться, и для этого надлежало пойти в его комнату, но, понимая, что не смеет, Суад в конце концов отправила служанку. Взяв в руки шитье, занятая им, она с тысячей мыслей, навалившихся на нее в одно мгновение, поверженная и расстроенная, ждала с лихорадочным нетерпением.

Суад с горькой усмешкой со стороны взглянула на свою тревогу, заботы и муки, что изнуряли и сокрушали ее, и даже на вчерашнюю уверенность в том, что все забыла. Она ясно видела, что тогда лишь обманывала себя, перевязывала рану своего самолюбия и, не будучи в состоянии сделать больше, вынужденно, по доброй воле примирилась со своей жизнью. Но разве забыть его – не значило забыть время самой искренней радости в ее жизни, не значило бы не жить вовсе, не вспоминать с болью о самых счастливых своих днях? Но как же это могло быть счастьем? Да и не только забыть: она видела, как сердце ее пылало в мучительной потребности посвятить ему свою жизнь, принести себя в жертву, видела, как душа ее устремлялась к нему с неодолимой тоской.

Но что же станет с Сюрейей? Она была сокрушена не от страха перед мужем, но оттого, что не могла видеть его одиноким и несчастным. После того как она видела, что все ее решения после неожиданного удара ни к чему не приводили, она более не верила своим решениям, даже не могла решать, терялась, не зная, какою мыслью устроить жизнь свою, и винила себя: «Это все наказание за мои колебания, за мою слабость…»

Но, размышляя, она видела, что нерешительность была не в ней, но в самой ее жизни, что она была лишь игрушкой, неудержимо уносимой бурным потоком жизни, и признавала, что и отныне она всегда, всегда будет так нерешительна, будет игрушкой.

Услышав, как отворилась дверь, Суад обернулась, думая, что пришли сообщить о приезде доктора, но, увидев, что вошел одетый Неджиб, она в изумлении поднялась с места. Он тоже, удивившись, что застал ее одну, остановился на пороге. Он был бледен как полотно, глаза его смотрели устало, в них совсем не было былого блеска.

– Никого нет? Я хотел увидеть ханым-эфенди! – спросил он.

Суад хотела было сказать: «Нет, но…» – но, видя, что он, казалось, не желает садиться и ни за что не сядет, договорила. Рассказывая, что ханым-эфенди уехала на свадьбу, она заметила, что он с трудом стоит на ногах, и в конце концов с горечью промолвила:

– Однако за доктором послали…

Неджиб изумленно, тихим голосом спросил:

– Доктор? Зачем он? В доме кто-то болен?

Казалось, ему и правда было любопытно. И Суад, с еще большей горечью от равнодушного и насмешливого тона, от этой чуждой, холодной манеры, сказала:

– Нет, для вас. Мне сказали, что вы больны!

Неджиб, уже собираясь уйти, лишь проворчал:

– Должно быть, это недоразумение. Напротив, со мной все в порядке!

Суад захотелось плакать:

– Как же нет! Ведь ваш цвет лица, ваши глаза явно показывают, что вы больны, вы всю ночь кашляли, взгляните только на эту погоду!

Она горела желанием высказаться, однако в нем была столь зловещая холодность, что Суад впала в отчаяние от невозможности заставить его почувствовать ее сердечную боль.

«Нет, прошлою ночью я ошиблась… Он не любит, не любит!..» – вновь, будто бы поверженная, она опустилась на место. Убежденная, что никакими мольбами она не удержит его здесь, с глазами, полными слез, с дрожащими руками, Суад вновь склонилась над шитьем. Неужели она отпустит его вот так? Она видела, что, если отпустит его без единого слова, все окончательно кончится, разрушится, и горела желанием все ему рассказать, умолять о прощении, а особенно спасти его. Но, как всегда, когда в душе ее бушевали ураганы и бури, она лишь дрожала, челюсти ее смыкались, она видела, что не сможет вымолвить ни слова, что он вновь уйдет мрачный и гневный.

Неджиб уже выходил с твердым намерением не говорить ничего, когда внезапно, словно захлебнувшись накатившим облаком гнева, обернулся:

– А если бы я и вправду заболел, что ж из того? Неужели вы полагаете, что жизнь эта есть нечто, заслуживающее столь великого внимания?

Он долго смотрел на Суад, молча занятую шитьем, и резким, злобным, горьким голосом изрек:

– Напротив! Я столь пресытился ею, столь пресытился, что жду не дождусь, когда она прекратится, пусть даже на миг раньше срока!.. Да, я так сильно ей пресытился…

«Отчего же, что случилось?» – хотела было спросить Суад, но не могла ничего выговорить. Она задыхалась. Готовая разрыдаться, она лишь горько посмотрела на него и простонала:

– Неджиб…

И, почувствовав, как слезы готовы хлынуть из глаз, вновь вперила взгляд в шитье.

В этом возгласе молодой женщины была такая глубокая скорбь, что Неджиб содрогнулся. Тогда он, огорченный, опечаленный, с горечью пожаловался:

– Да, Неджиб!.. Но знаете ли вы, сколько неправды в этой вашей жалобе… И если и есть кто-то, кому надлежит жаловаться, кричать, так это не вы, а я… Именно я должен кричать: «Ах, Суад!» Но я должен сказать не просто «О, Суад!», а «Ты убила меня, Суад, ты убила меня!». Ибо ты и вправду убила меня, Суад!.. Если бы ты знала, как я верил тебе, какой великой силой, какой жизнью была ты для меня…

Суад, казалось, задыхалась от рыданий, совершенно потрясенная огнем и слезами в голосе Неджиба. Она взглянула на него со словами:

– Но я клянусь, что…

Неджиб горько усмехнулся.

– О, ваши клятвы! – прервал он Суад. – Куча сказок!.. Все это мне известно… Вы будете жаловаться, что здесь не так свободно и спокойно, как на Босфоре, не так ли? Но разве я многого от вас требовал? Неделями я пресмыкался как пес, ради одного вашего взгляда, а вы жалели для меня даже улыбку, просто взгляд… Вот и все ваши клятвы!.. Было ли у вас сомнение в моем почтении и готовности на все? Увидели ли вы недостаток в моей преданности? Нет, не так ли? Одним словом, одним знаком убедите меня, скажите мне лишь: «Я все еще люблю, но боюсь…» – и я горел бы в огне месяцами ради вас, ждал бы в надежде и ожидании счастья.

Неджиб теперь говорил уже без дикой злобы, но с печалью и сожалением. Он стоял у печи и, глядя на то, как Суад все еще занята шитьем, продолжил дрожащим голосом:

– Однако вы совсем, совсем ничего не сделали!.. Одного вашего взгляда мне хватило бы на месяц, одна ваша улыбка дала бы силы жить без вас днями, но вы пожалели их и прогнали меня… Скажите, в чем была моя вина, что я вам сделал?

Он умолк, словно ожидая ответа, и, видя, что она все еще не отвечает, простонал:

– Ах, как только подумаю, как вы прогнали меня, как бежали от меня…

Неджиб вздохнул. Затем вновь печально, но с отчетливым гневом в голосе промолвил:

– И теперь вы жалеете меня, после того как убили, теперь вам жаль, да? Но я более не желаю, ничего не желаю от вас… Ибо я пресытился всем, жду, чтобы все поскорее кончилось, и я освободился бы. Понимаете, я хочу освободиться!

Суад, понимая, как ошиблась насчет Хаджер, страстно хотела, чтобы Неджиб простил ее. Он же, понимая, что огорчил ее, с еще большей тоской, словно говоря сам с собою, тихим голосом сказал:

– А ведь какие у меня были мечты! Какие прекрасные мечты были у меня. Я думал, что мы уедем, я верил, что вы поедете со мной… Какая безумная, смешная фантазия, не так ли? – Он горько усмехнулся. – Я не могу предложить вам жизнь во дворце. Но я думал, что все неважно, если люди любят друг друга… Я думал, любовь заставит обо всем позабыть… Я верил, что вы вправду любите меня!

Вдруг он увидел, как слезы катятся из глаз Суад на шитье, над которым она склонилась. С безмерной радостью он воскликнул:

– Ах, вы плачете! Значит, вы любите, значит, все еще любите? Все то было ложью, не так ли? Ах, если бы я мог увериться в этом единожды, Суад, если бы мог увериться вновь, клянусь, я нашел бы силы жить даже в разлуке с тобой!.. Ах, если бы ты знала, как я люблю тебя, Суад, если бы только знала!

Голос его замер. Суад, больше не в силах сдерживаться, закрыла лицо своим шитьем. Неджиб, услышав ее всхлипывания, изнеможденный от счастья, рухнул в кресло и в исступлении простер к ней руки, восклицая:

– О, эти слезы, эти слезы!.. Мне кажется, я оживаю!

Пораженный ее плачем, Неджиб сам готов был заплакать. Некоторое время он молча слушал ее рыдания. После долгих мучений и печалей это внезапное счастье вознесло всю его способность любить до степени отрешения от всего. Глядя на Суад, слыша, как она плачет о нем, Неджиб думал, что не может быть большего блаженства, чем умереть вот прямо здесь ради одного ее вздоха, и он, в самом деле, словно бы готовый так умереть, пребывал в исступленном, счастливом ожидании. Он долго смотрел на нее с восторгом, смешанным с крайней жалостью и желанием защитить ее, затем внезапно поднялся, подошел к креслу рядом с ней и хриплым голосом стал умолять:

– Ах, Суад, уедем, давай уедем! Забудем все, оставим все… Послушай, сейчас я осмеливаюсь сказать тебе, Суад, что до самой смерти, до последнего мгновения жизнь моя принадлежит тебе! Прими это, Суад! Послушай, со слезами на глазах я клянусь, что ты не можешь даже представить, как осчастливишь меня!

Оба они, счастливые, бессильные, под грузом всей серьезности этого предложения, нерешительно умолкли. Настал миг, когда взгляды их вспыхнули глубокою благодарностью и счастьем. Оба они увидели, насколько привязаны и благодарны они друг другу. Но вдруг в обоих возникло мрачное чувство. Мысль о Сюрейе, непроизвольно возникшая в одном, словно заразила и другого, и они взглянули друг на друга бледные, нерешительные. Молодая женщина завершила мысль, начатую во взорах, с бесконечною усталостью промолвив:

– Нет, Неджиб, нет! Мне кажется, мы не вправе требовать друг от друга столь многого… К тому же, даже если я забуду все, есть Сюрейя. Если бы ты знал, как я жалею его, Неджиб! Мне так невыносимо трудно сознательно причинить ему вред! Подумай, каким горьким, каким ужасным оскорблением это было бы для него, не так ли?

Ее печальные глаза, еще не высохшие от слез, казалось, ожидали ответа с глубокой теплотой. Неджиб видел в этом взгляде бесконечную грусть и нежность, сожаление и отрешение от всего, и то, что Суад, хотя бы на миг, принадлежала ему, то, что жизнь Сюрейи зависела от его воли и согласия, то, что он, Неджиб, был столь близок, искренен и имел власть над Суад, так вскружило ему голову, что он с благодарностью одобрил слова Суад. В этом своем счастье Неджиб был далек от тех горьких дум, что так долго угнетали и ранили его, и все же чувствовал, как неосуществима его мечта. Он видел низость, тяготившую душу его, в ее словах «что бы с ним ни было», и полагал, что Сюрейя не заслуживает этого, и проклинал себя даже за то, что думал, будто может не только принудить молодую женщину одной своей любовью, но и представить многие доказательства, чтобы убедить ее пренебречь мужем. Неджиб проклинал себя за эти мысли. И так как он погрузился в эти размышления, думы о последствиях своих поступков лишь с одной стороны внезапно изменили всю перспективу. Неджиб понял, что не может требовать от Суад такой большой жертвы, видя, сколь болезненную рану причинит это ей, и даже был подавлен серьезностью и смелостью своего предложения. И хотя он знал, что, промолчи он еще секунду, движение и очарование разрушатся, и секунда эта прошла в нерешительности и борьбе. Так что, когда молодая женщина с колебанием смотрела на него, он, увидев ее вновь столь слабой и сентиментальной, на миг сначала удивился, потом его захватили воспоминания, словно бы он проживал все их прошлое, и колебания его усиливались при мысли о будущем их любви, казавшейся ему теперь вечной проклятой карой.

Они столько испытали, столько страдали, столько всего прочувствовали, что в конце этих двух минут молчания, глядя друг на друга, они словно бы увидели в глазах друг друга те вещи, о которых думали, которых боялись порознь, и обоим любовь казалась не столько покорностью, сколько властным чудовищем, поскольку обладала собственною жизнью вне человеческой воли.

Суад смотрела на него, словно спрашивая: «Уверен ли ты, что не изменишься?» Она полагала, что, задай она этот вопрос, Неджиб и вправду затруднился бы с ответом. Молодая женщина была столь погружена в размышления, что, когда Неджиб поднял голову и с глубокой, бессильной жалостью промолвил: «Да, ты права!» – она забыла то, что сказала две минуты назад, и ощутила от этого слова лишь горечь оттого, что все кончено.

И Неджиб, едва произнеся эти слова, также почувствовал, как они, с мгновенной верой, ощутили, что принадлежат друг другу, и, пока он думал, что чувство это продолжится, увидел, как место его заняла горькая разлука. Понимая, какого счастья лишился, он со страстью простонал:

– О, люби меня, Суад, люби меня!

Он торопился, словно желал вновь обрести утраченное. Раскаяние уже заполняло его изнутри.

– Хотя бы пообещай мне, Суад! – говорил он. – Обещай, что будешь любить меня… Меня, лишь меня!.. Обещай, чтобы по крайней мере сердце твое принадлежало мне, никогда не забывай меня… Ах, скажи, Суад! Скажи, любила ли ты меня, любила ли?

Суад, впервые ощутившая столь близкую теплоту в самый бессильный и слабый миг своей жизни, исполненный любви, сожаления и тоски, совершенно сокрушалась, сгорая в этом огне, и, словно не находя слов достаточными, желая закричать, простерла руки, будто отдавая свою жизнь. В тот миг, когда он схватил их, Неджиб почувствовал, будто достиг награды за всю свою любовь, долгую и лишенную будущего.

Они дрожали, казалось, сейчас они пребывали в иной жизни, в иной вселенной. И этот долгий миг любви стал моментом, когда речи и души их соединились воедино, когда их вздохи, слезы, трепетание, смешались в одно целое. Он клялся, что любит лишь ее и будет любить всегда; она – что верой в это вытерпит любые муки.

– Только, если позволишь, раз в месяц, раз в год Неджиб будет приходить сюда, – говорил Неджиб. – Тогда один твой взгляд станет для меня жизнью, одна улыбка твоя придаст сил, не так ли?

Теперь, в период их жертвенности, когда рука об руку они забывали о самих себе, они были довольны и благодарны, словно мечтатели, не ведающие ни о чем и не видящие ничего вокруг себя, думая, будто всегда будут счастливы, испытывая одни и те же чувства. Затем возник вопрос о подарке на память.

– У меня есть кое-что, но сувенир этот жалок, и он был украден! – воскликнул Неджиб и достал единственную перчатку, обладание которой повергало его в исступление. – Я подарю ее вам…

Он носил ее у сердца так долго, что она почти что слилась с его сердцем.

– Но вы мне… – продолжил Неджиб. Тогда молодая женщина извлекла что-то из-за пазухи. То была вторая перчатка из той же пары, она хранила ее с тех самых пор. Неджиб, увидев это, так обрадовался, что, схватив и перчатку, и руку, ее державшую, прижал к своим губам. И впервые его губы коснулись ее губ. Сперва, коснувшись губами ее руки, он чувствовал, как возмущена ее честь. Но она трепетала так сильно, а Неджиб был так настойчив, что в конце концов она совершенно утратила силу сопротивления.

В эти минуты они забыли обо всем на свете, и бой часов стал для них горьким предостережением. Молодая женщина, утомленная тем, что руки ее были в его руках, и Неджиб, который не понимал, что станет делать, если он отпустит ее руки, полный тоски и не знающий, что их ждет в будущем, – уже сейчас, вынужденные расстаться со своим счастьем, готовы были разрыдаться. Однако им надлежало расстаться. Тогда Неджиб, горячо умоляя, испросил у Суад еще одну милость. Он говорил об этом со страхом, с дрожью, с видом невинного дитя, умоляющего мать. Он желал поцеловать ее глаза, в первый и последний раз.

– Раз уж мы расстаемся… – сказал он. Неджиб так любил их, собственно их и любил, в жизни его эти глаза дали ему столько счастья и столько обещаний счастья, что сейчас расставаться вот так было невыносимо трудно. Когда он поцеловал глаза Суад, что трепетно сомкнулись с легким колебанием и застенчивостью, расстаться с ними, с ее существом, отпустить эти руки и уйти, пробудиться от этого сна и бесконечного блаженства, показалось ему таким жестоким, таким мучительным. Его объяло пламя, словно от жгучей раны, полной яда.

Неджиб уходил, и обоим их будущая жизнь представлялась мраком, не стоящим жизни, стонущей, пустой, бесплодной пустыней. Горюющие о крушении своих жизней, принесенных в жертву напрасно, оба хотели кричать друг другу об этой разлуке, что была результатом их минутного безрассудства, но для этого у них не было сил.

После разлуки оба, оставшись одни, были измождены и ранены, словно бы несли невероятно тяжкую ношу и упали, но, не в силах подняться, хотели умереть. Казалось, они были обагрены кровью. Наконец, наконец все кончилось, и кончилось лишь по их собственной вине.

Неджиб шел по улице шатаясь, ступая по грязи. Он шел под дождем, не замечая ничего, вспоминая другой дождливый день, и сердце его было столь неутешно, что он ощутил всю горечь степени своей жертвы. Ах, что в жизни стоило таких жертв и какова была награда? Что давала нам жизнь, честь за принесение в жертву такой любви, что давала, кроме ленивого покоя? И, идя с кровожадной ненавистью к жизни, ко всей устоявшейся благопристойности, он не видел дороги от слез в своих глазах, он желал рухнуть в эту грязь.

– Экипаж, эфенди! – крикнули ему. Он вскочил в экипаж. И, ощущая в руке тепло перчатки, поднес ее к своим губам. Тогда он вспомнил ее руки, и слезы хлынули из его глаз.

– Ах, ушла, ушла!.. И ушла из-за меня одного! – стонал он. Склонив голову на край коляски, он долго и безутешно рыдал. Теперь он не находил в жизни ничего, что могло бы заменить любовь. То было высшее, наилучшее из чувств и желаний человеческих, и перед ним надлежало лишь безмолвствовать и склоняться. Любовь была тем великим чувством, которое все в мире подчиняло себе. Перед ним все остальное казалось искусственным, однобоким, относительным. Это были не просто пустые вещи, а дикое, неестественное, насилие над природой. Каким бы невыносимым ни был огонь любви, страдания и муки его лишь усиливали вкус счастья, даже пытка становилась блаженством. Огонь, несмотря на невыносимость ран и ожогов, которые он оставлял, несмотря на страх и ужас, которые он вселял, обжигал так, что человеку невозможно было вынести эти страдания, и он стенал: «Вот она, любовь! Ах, лишь любовь, лишь поэтический сон и волнение, что влюбленные, забыв обо всем, видят светлым и украшенным, есть лишь это, только оно…»

Даже будь это наказанием, предательством всего мира, те, кто не ведал его, не изведал этого мгновения, должны были бы кричать: «Мы не испытали этого!» Все, кроме любви, было суетно, все ничтожно, все напрасно. Без нее не было бы ничего, совершенно ничего, и, кроме нее, не было бы даже лживого, ложного. Любовь всегда царствовала, во всем, побеждая в любом положении дел.

«Ах, как хорошо, что любовь вновь побеждает, побеждает везде и всегда. Те, кто перед ней бессилен, всегда сокрушаются, терпят унижение!» – горестно твердил про себя Неджиб. И пока экипаж вез его по улицам, он, сгорая изнутри, стенал: «Ах, Суад, мы совершили только одно безумство, другие бы так не поступили».

Неджиб подумал о Суад. Чем же она была занята сейчас?

Суад плакала дома. Там, над своим шитьем, в полном одиночестве, она плакала, чувствуя себя брошенной. Поскольку Суад была благочестивее Неджиба, то намного болезненнее восприняла их разлуку. Она словно пробудилась от лихорадочного сна, но оказалась настолько потрясена этим пробуждением, что более не любила свою жизнь и, скорбя о невозможности воскрешения своего счастья, как сна, с грустью твердила:

«Я хотя бы была счастлива, хотя бы мы любили друг друга всерьез, и любили так, как только можно желать в жизни!»

Но вера эта была ущербна, и она была повержена. Суад полагала, что, если бы любовь ее была пламенной и обжигающей, если бы она принесла себя в жертву, то была бы счастливее, даже именно тогда и была бы счастлива. Она была так потрясена и смущена, что сейчас даже не ощущала горечи от того, что жертвует Сюрейей. Жизнь казалась ей столь бесцветной, что она тосковала по секундам любви, опаляющей и испепеляющей, которую принесла в жертву долгой, спокойной жизни, и после того, как ощутила эти секунды, принести эту любовь в жертву пустым мечтам показалось ей непоправимой ошибкой. И она плакала оттого, что принесла свое счастье в жертву безволию. Теперь все будущие заботы казались ей бессмысленными.

– Неужели не было возможности хотя бы умереть вместе, неужели не было возможности умереть ради него? – вопрошала Суад. Даже если бы она не умерла, а страдала, разве несколько секунд такой любви не лучше целой жизни в тысячу, в сто тысяч раз?

И Суад плакала. Много часов она плакала, уткнувшись лицом в подушки…

* * *

В темноте раздался раздирающий душу вопль, затем беготня, шум, крики. Все это становилось громче, усиливалось и распространялось вокруг. Встревоженная, обезумевшая толпа, сбегавшаяся со всех сторон, гудела, наваливаясь, как бурный поток реки, бежала, кричала, и среди всех этих звуков нарастал рокот, что поглощал все: в нем терялись и вопли, и возгласы. То был гул трескающихся, разбивающихся стекол, яростных, гневных криков, доносившихся из разных частей здания, словно бы задыхающихся, и дыма, где-то черного, где-то белого, а где-то багрового. Настал миг, когда все кругом полностью охватил огонь. Рокот, треск, гром… Пламя обволокло округу. Везде был огонь, вопли, возгласы, крики, поднимавшиеся со всех углов, смешались, казалось, наступил конец света…

Они были внутри, но ошеломленные волнением первоначальной тревоги, в безумии выскочили на улицу. В зимней ночи, которую только заволокли клубы дыма, лишь в одной части дома, которую отблески огня еще плохо освещали, они искали друг друга. Часть стекол лопнула, из некоторых окон валил дым, из нескольких виднелся огонь, часть селямлика [39] уже была в огне. Среди мечущихся, кричащих призраков в зловещем освещении сада одна женщина раздирающим душу голосом звала:

– Сюрейя! Сюрейя!

То была ханым-эфенди. Она же увела бей-эфенди в сторону и сейчас металась в поисках Сюрейи и Суад. Когда она наконец нашла сына, то громко охнула:

– Суад! Где же Суад?

Сюрейя, словно безумец, ничего не слышал и не видел. Казалось, он не понимал, что происходило вокруг.

– Мы были вместе, и мы уже выходили!.. Я… я не знаю! – простонал он в ответ и затем, обезумев, стал метаться туда-сюда и звать: – Суад! Суад!

– Суад! Суад! – продолжал звать Сюрейя, все в саду слышали его беспомощные, полные горечи крики, но ответа не было. Затем послышался приглушенный голос:

– Суад? Ее нет здесь? Почему?

То был голос Неджиба. Они столкнулись с Сюрейей, осипшими голосами что-то кричали друг другу, пытаясь что-то узнать. Пожилая женщина умоляла:

– Но, ради Аллаха, не стойте, бегите, найдите бедняжку Суад!

Кто-то из людей вокруг сказал: «Неужели она осталась внутри?»

Тогда все увидели, как Неджиб и Сюрейя бросились к двери. Огонь еще не охватил лестницу внизу, лишь дым и жар душили и угнетали их. Крича, они взбежали вверх по лестнице. Коридор, ведущий в селямлик, был охвачен огнем, гостиная гаремлика[40] клокотала густым дымом, комната Сюрейи в углу уже исчезла в дыму.

Тогда Сюрейя, не осмеливаясь войти внутрь, громко позвал:

– Суад! Суад!

Неджиб уже достиг двери. Они задыхались от ужасного жара.

– Суад! – вскричал Неджиб, и обоим почудилось, будто они слышат стон. Но звук этот был заглушен ужасным треском. В дыму, что наступал, словно пламя, вырывающееся из печи, жгучем, плавящем все вокруг, они на мгновение замешкались, но затем Сюрейя увидел, как Неджиб с ужасным криком ринулся внутрь.

– Неджиб! – Сюрейя хотел броситься за ним, но, увидев, как со страшным треском рухнул потолок и дверь комнаты исчезла в огне, в отчаянии отвернулся…