Хаджер у окна внезапно воскликнула:

– О-о-о!

Суад вопросительно взглянула на нее, но та, не оборачиваясь, прильнула к стеклу и ответила:

– Неджиб и Сюрейя! – И, мельком бросив многозначительный взгляд на Суад, у которой забилось сердце и лицо побледнело, вновь припала к окну, приговаривая: – Ну, конечно же, он будет приходить! Вы ведь здесь, не так ли? За все лето его не было тут даже пары раз.

Затем, словно в словах этих не было никакого дурного умысла, совершенно естественно обернулась и взглядом подозвала ее:

– Ах, поди сюда, Суад, взгляни, какой красавец! Офицер, что с ними. Иди же, смотри!

Тогда Суад увидела, что это был тот самый кавалерийский офицер. Этот мужчина беседовал с Сюрейей, а Неджиб шел поодаль, делая вид, что не слушает их. Затем офицер, откланявшись, собрался было уходить и, проходя под окнами, вновь взглянул наверх. По плечам Хаджер пробежала сдержанная усмешка:

– А, это что еще такое? Почему это он так смотрит?

Когда мужчины зашли в дом, Суад, встревоженная появлением Неджиба, хотя не прошло и трех дней с его отъезда, обиженно твердила про себя: «Я же сказала не приезжать, зачем он опять явился?» Чувствуя себя почти что уничтоженной и вновь беспомощной, Суад с изумлением увидела, как Хаджер с невозмутимым и довольным видом расспрашивала Сюрейю о том, кем был тот офицер. Хаджер держалась столь естественно и свободно, творила это зло без малейшего колебания, с таким даже наслаждением и притягательностью, что Суад лишь дивилась своей собственной простодушной наивности. Как же она перепугалась тогда. Как же она все еще боится и тревожится. А между тем все-все самые почтенные дамы квартала готовы были жизнь отдать за какого-то детину-крестьянина, которого находили красивым.

Помимо страха, ее теперь терзала еще и обида. «Зачем он приехал?» – грызла она себя. Неужели он не понял? Когда она отвернулась при его отъезде, неужели он не понял, что это значило: «Не приезжай больше!»? С гневом ей хотелось воскликнуть: «Стало быть, он приехал ради Хаджер». Значит, не ради нее, Суад, он приехал, а раз не ради нее… Суад, в дымке гнева, застилавшей глаза, вознамерилась под предлогом недомогания бежать, скрыться, не показываться даже к обеду.

Неджиб, беседуя со всеми, обращался к Хаджер, и, отвечая ей со странной улыбкой, быстро произносил слова, а затем, словно проверяя их воздействие, бросал быстрый взгляд на Суад. Суад видела это, однако делала вид, будто не слушает и не слышит ничего. Ах, если бы он хотя бы понял и проявил немного сдержанности… И чем более она наблюдала его чрезмерно оживленным и веселящим Хаджер, тем более укреплялась в прежней своей мысли, и ей хотелось воскликнуть: «Нет, я не клеветала… Верно, он ради нее и приезжает!» Суад сдерживала себя, подавляя в себе желание оскорбить Неджиба, потому что не хотела верить этим своим догадкам. Ибо если бы было возможно высказать ему все в лицо, она полагала, что первыми словами ее были бы слова оскорбления.

И чем более она замечала его взгляд, исполненный, насколько возможно, горечи и упрека, тем больше, находя некое мстительное удовольствие в том, чтобы казаться равнодушной, она чувствовала, как охватывает ее усталость от всего и желание расплакаться. Она склоняла голову, размышляя, в чем же ее вина, за что наказана она этими муками. Суад чувствовала, что более не в силах вынести всего это, что она совершенно несчастна и не в силах преодолеть нападки со всех сторон. Тогда она мучилась от потребности излить Неджибу свои страдания: «Нет, я говорю тебе не приезжать, разве ты не видишь, как я несчастна и жалка?» Ей хотелось сказать: «Приезжай хотя бы не так часто! Ибо теперь все кончено».

Неужели вправду все кончилось? Следовало бы проявить осторожность, чтобы не привести все к окончательному завершению, но Неджиб вел себя столь беспечно, что это было невозможно. И в тот вечер, в комнате, где остались они вчетвером – Сюрейя, Хаджер, Неджиб и она, – видя, как Неджиб стал игрушкою в руках Хаджер, Суад разрывалась между нежностью и гневом, а когда пришло время ложиться спать, ощущала такую боль, словно избавлялась от пытки.

А между тем он приедет вновь сегодня или завтра, и это приобретало в глазах Суад такую важность и вызывало такую тревогу и волнение, что она испытывала жалость под его горькими взглядами, в которых читался вопрос: «Что я сделал, что ты стала такой холодной и равнодушной?» В особенности же взгляд, полный привязанности, который он, оторвавшись от Хаджер, внезапно устремлял на Суад, так воспламенял в ней жалость, что она готова была воскликнуть: «Ах, я не желаю ничего, кроме твоего счастья. Клянусь, не желаю ничего больше!.. Но ах, если бы только было возможно избавиться от этих мук!»

Да, отчего же не признаться? В этой невыносимой во всех отношениях жизни она смутно, подобно тем, кто лелеет несбыточные и далекие грезы, понимала, что единственным спасением от ее бедствий было бы все бросить и уйти, уехать, что обрести покой возможно лишь всецело принадлежать ему. Но вместе с тем она тут же, быть может, с отчаянием и печалью понимала, что это невозможно, что не осталось у нее иного прибежища, кроме смерти.

Эта мысль – все бросить и уехать, – сперва казавшаяся Суад безумием, по мере непрестанного размышления овладевала ею всецело, порою представляясь столь легким шагом, что она забывала о начале и трудностях на их пути и лишь предавалась мечтаниям о счастливой и безмятежной жизни. Но случались мгновения, когда Суад, страшась уже пройденного пути, находила, что не только осуществление, но и сама мысль о побеге подобна ужасной и горькой измене. Тогда она ощущала боль, словно в ней кровоточила глубокая рана.

Суад находила в себе силы принять ненависть всего света, пойти на то, чтобы запятнать имя и честь своей семьи, отца, презирая подобные условности сих лицемерных и порочных людей, остававшиеся лишь на словах. Но при всем том в этом предприятии было нечто неодолимое, нечто роковое.

Однако на самом деле она задумывалась об искренности и серьезности намерений Неджиба. Но у нее не было возможности удостовериться в них, и она твердила себе:

«Как же часто человек заблуждается в том, в чем, как ему кажется, он уверен!»

Да и любил ли ее Неджиб настолько сильно, чтобы пойти на такую большую жертву? И если даже теперь любит, то сохранится ли эта сила и любовь впоследствии? Ибо лучше умереть, нежели видеть его однажды опечаленным и раскаявшимся. И после всего, даже если бы это и свершилось, могли ли бы они вести жизнь мирную и спокойную, не будет ли отравлено их существование мыслями обо всех, кого оставили, особенно о том человеке, которого они так унизят и ранят? Когда оба они столь искренни и эмоциональны, что не могут удержаться от воспоминаний о прошлом, глядя друг на друга, возможна ли была бы такая жизнь? Еще месяц назад, в самом начале, когда не было совершено ничего непоправимого, разве не страдали они ради друг друга, ради подобных вещей?

Еще не достигнув этой степени, уже при первых помыслах Суад впадала в отчаяние. Особенно при виде Неджиба рядом с Хаджер она сомневалась в его серьезности, отчаяние ее лишь возрастало. Тогда разум ее под грузом всех этих тягот, смятенный, страдающий, терял силу сопротивления. Посреди всей безысходности, она везде, куда бы ни обращала взор, видела пропасть и восклицала:

– Ах, как скверно, в этом есть некий злой рок. Совершенно ничего невозможно предпринять!

Оставалось лишь от всего отречься и вновь погрузиться в прежнюю жизнь. Суад видела, что нужно попытаться все забыть, твердя: «То был сон, и он миновал…» С этого времени она должна была, как и все, влачить существование, готовясь к муке видеть свое мимолетное, длившееся всего несколько месяцев счастье внезапно и навеки угасшим. И когда она размышляла об этой горькой необходимости, в противовес мятежному сердцу ее звучал голос, далекий-далекий, твердивший, что это и есть самое разумное. Что-то весьма смутное, быстро исчезающее, быть может, порожденное невозможностью и отчаянием, принимаемое, чтобы обрести силы. Но Суад чувствовала: если бы появился Неджиб с печальными глазами, и пламенным голосом своим изрек: «Нет, Суад, ты не умрешь здесь такой! Я не могу без тебя жить, я увезу тебя. Ты поедешь, не правда ли? Мы вместе поедем, не так ли?» – она смогла бы забыть все, да, все! Были минуты, когда она столь безумствовала, столь ослабевала. Суад так жаждала его голоса, этого предложения, что, даже размышляя о будущем в такие мгновения, ее убеждала и успокаивала возможность умереть при первой же беде, но при этом всецело ему принадлежа.

Затем молодая женщина твердила: «Все сон, все безумие! Надо очнуться…» – и ей казалось, будто Неджиб никогда не любил ее столь сильно, чтобы пойти на такую жертву. И вот в одно из таких мгновений, утром, когда она, в отчаянии, изнывала, а Сюрейя только что ушел, она взяла газету для чтения, но взор ее сквозь решетку на окне устремился в пустоту. Вдруг она услышала, как за спиной отворилась дверь.

«Верно, это Хаджер», – подумала Суад, но, услышав голос Неджиба, вздрогнула.

– Машаллах! – вошел, воскликнув, он.

Сильное сердцебиение, вызванное огромным страхом, смешалось с волнением безрассудной радости. Увидев пред собою Неджиба с тем взором, полным глубокой нежности, что напоминал о счастливых временах, когда они жили лишь друг для друга, она ощутила, как все сомнения и обиды исчезли.

Однако Неджиб, под маской поверхностной веселости, которую он не мог скрыть, был преисполнен скорби и тоски. На лице его лежала полная горечи тень, говорил он, как люди, уставшие от всего, не имеющие более в мире никаких желаний. Прошлая неделя сокрушила и разбила его. Сперва он начал говорить с официальной холодностью, но, немного поведав о своей жизни, принял вид почти жалобный. Мужчина описывал, как пусто и мрачно протекало его существование, желая дать почувствовать Суад, что более не в силах выносить его. Суад, не проронив ни слова, погружалась в тоску от его мрачности, слушала молча и печально, внезапно охваченная грустью и апатией их положения. Затем Неджиб перешел к ним самим. Жизнь вдали от нее, лишенная ее, убивала его. Теперь он понимал ее нежелание возвращаться в город, признавал, что она имела право бояться, что все закончится. Неджиб сдерживал себя изо всех сил, стиснув зубы, чтобы не воскликнуть с горьким упреком: «Но ведь это ты, ты губишь меня!..»

Он сперва полагал, что если они переедут в город, то будут видеться чаще, думал, что, пока они здесь, найдется тысяча предлогов для встреч, а там… Если бы они остались… Неджиб боялся, размышляя о той жизни. Он так боялся той адской жизни, что должна была пройти в нерешительности, в страхе отъезда и в страстном желании уехать, что обрадовался, вернувшись в Стамбул. Ах, думал он, он будет часто приезжать сюда, но теперь… С безнадежным жестом он промолвил:

– А между тем теперь-то все и кончилось!

Он вел себя так, словно главною причиною были окружающие, но в душе желал воскликнуть со слезами: «Но ведь все дело лишь в тебе, Суад, лишь в тебе… Если бы ты захотела, ничто иное в мире не имело бы для меня значения, я ничего не страшусь, кроме тебя… Но ты не желаешь, ты бежишь, и не только ты, даже взоры твои ныне избегают меня».

И от этих слов, что трепетали на их губах, но так и не были произнесены, от этого взаимного непонимания они казались друг другу все более предательски загадочными. От подобного вероломства Суад Неджиб в сердце своем ощущал такое горькое чувство мести, что, говоря: «Все кончено!», прибавил: «Но вы, должно быть, сему рады!»

Да и разве не она сама, Суад, того желала? Суад смотрела на него с укоризной. Неджиб с горечью изрек:

– Да, покой, теперь покой… Отныне полный покой… Вы столько страдали из-за меня, перенесли столько унижений!

Суад, чтобы не показать подступивших слез, отвернулась и молча смотрела в окно, борясь с внутренним порывом воскликнуть: «Ах, если бы ты знал!..»

Неджиб все продолжал говорить в том же духе, твердя о том, как он тяготился летом, сожалея о нем, и, надеясь услышать от нее оправдания и слова любви, продолжал изрекать все более горькие слова. Но в ее молчании, в ее позе, словно бы смущенной тем, что они остались наедине, он чувствовал некую отчужденность, скрывавшую ее душу, занятость иными мыслями или желание выйти из сего положения. Решившись прийти в это время, чтобы застать Суад одну, и найдя ее, как и желал, одну, Неджиб вознамерился употребить все усилия и посредством вопросов добраться до сути дела.

И вновь, перед ее тоскующими сияющими глазами, у этого источника чести и чистоты, желая испить бесконечной надежды и исцеления, но видя ее столь отчужденной, столь равнодушной и замкнутой, похожей на упрямую загадку, Неджиб под воздействием двухнедельной разлуки и размышлений не в силах был высказать желаемое и ощущал, как в душе его поднимается горькое воззвание, желание закричать. Чувствуя горечь от того, что, ожидая получить хоть каплю надежды, он встретил отчаяние, Неджибом овладела страстное желание отравить этой горечью и ее. Поэтому в заключение он произнес:

– А между тем, вот, я все еще причиняю беспокойство. – Бесконечная печаль сокрушала его: – Знаете ли, почему я избрал этот час для визита? Я знал, что лишь в это время застану вас одну. Я полагал, что что-то произойдет. Думал, что отчаяние мое и печаль уменьшатся… Но вот… Вот прием, коего я удостоился… Ах, глупец!..

Внезапно он умолк, ибо предположение его, что она боится других, полностью рассеялось, и, думая теперь, что она больше не желает его, что так теперь и будет, что его более не любят как прежде, от этой безысходности Неджиб воскликнул:

– Ах, не знаю, что и поделать! – И с безумным взором застонал. Суад все еще стояла, повернувшись к окну. В каждое мгновение она боролась с желанием обернуться и многое высказать, но, чувствуя, что глаза ее еще не высохли, старалась усмирить готовые сорваться с губ крики любви и муки, исходившие из ее сердца. В этом было и некое смирение перед необходимостью, она склонялась, твердя про себя: «Раз лучше всего все забыть…»

И вот в этот миг нерешительности и молчания подозрение в том, что она не любит его и более не желает его, овладело Неджибом. Это началось с боли, и боль эта, проникнув в глубины его души, стала таким утешением в его страданиях, что он ухватился за него, как хватаются за надежду. Ах, если бы он мог удостовериться в этом единожды, понять, что она из тех дам, что, подобно всем женщинам, которых он презирал, проводят несколько месяцев в увлечении кем-то, а при первой же опасности, не способные пожертвовать покоем ради любви, отступают. В таком случае он бы вновь был ранен этой последнею изменой… Даже если бы теперь, в то время как он умоляет ее о любви, она, к примеру, ожидала у окна другого, того, кто ныне завладел ее сердцем… Тогда он вновь был бы ранен. Но казалось, будто в этой ране заключено великое исцеление.

Неджиб старательно пытался понять, удостовериться, что его не любят, делая это с большим, почти радостным наслаждением, с жаждою мщения, непонятно к кому обращенной, и в этом наслаждении была и горечь.

– Когда же мне прийти вновь? – спросил он.

Суад, борясь с желанием вырваться из этой тяжкой ситуации и все высказать, наконец решившись, обернулась и начала:

– Право, все так запутанно!

Но во взоре Неджиба было столько отчуждения, столько бездушия, столько холода, каких она никогда в нем не видела, что волнение ее внезапно замерло. Тогда, страшась и колеблясь, видя, что он не верит и насмехается, она, подбирая слова, которые все никак не находились, принялась описывать неудобства дома. Неджиб видел, что все это не более чем пустые отговорки, и желал воскликнуть: «Прекрасно, а теперь? Теперь здесь мешает Хаджер? Вот, ты видишь, как я погибаю, вот, я стенаю… а ты вся каменная, вся бессердечная… Мне месяца довольно! Все это ложь… Отчего не сказать правду? Глаза твои говорят, что все кончено… Ложь, ложь! Ах, как вы все лживы!»

На мгновение Суад почудилось, будто она угадала эту его мысль. Она ощутила, как душа ее вновь со стремительным величием готова пасть к его ногам. Она так хотела сказать ему: «Ах, если бы ты только знал…» Но Неджиб был настолько холоден и мрачен, что она умолкла. Он же, поднявшись, прислонился к окну и смотрел на улицу. Погруженный в слезы, которые заставляли подрагивать его губы и затуманивали взор, слезы безнадежные, неизлечимые, он понимал, что все кончено, что он не может найти этому решения, даже напротив, сам был тому виною, и слезы подступали к горлу все больше, он захлебывался ими.

Неджиб размышлял о том, как сильно Суад некогда любила его, как была готова ради него на любые тяготы. Ах, с какою радостью он отдал бы жизнь, чтобы вновь вернуться в то время. Ибо что теперь станет он делать со своей жизнью? Прежде он не мог выносить ее, но что же он теперь станет делать?

Дверь с силою распахнулась, словно от порыва бури. На пороге показалась Хаджер.

– Сказали, пришел Неджиб Бей, но где же он? – вопрошала она, озираясь. Увидев его, она вошла в комнату: – Машаллах, эфенди, вы даже не известили!

И, подойдя к Неджибу, перешла к упрекам:

– Откуда это вы? Отчего соблаговолили пожаловать?

Затем, взглянув на состояние обоих, с любопытством спросила:

– Что это? Что с вами происходит, ради Аллаха? – И острый смешок застыл на ее тонких губах, в глазах же ее смеялся огонь.

После нескольких слов, сказанных Неджибом, любопытство ее сменилось упреком:

– Вы же вчера вечером обещали прийти? Машаллах, вы и впрямь держите свои обещания! – И, в ответ на извинения, которые бормотал Неджиб, она вела себя так, словно обижена и не намерена прощать.

Словно желая показать всю величину вины Неджиба, Хаджер пожаловалась:

– А я ведь вас так ждала!

Суад, прильнув головою к оконному стеклу, плакала. Она плакала о том, что в глазах этой женщины, которой он давал тайные обещания приезжать, Неджиб не отличался от того самого соседского слуги. Она думала, что, не будь этих двоих рядом, зарыдала бы во весь голос, но теперь, зажав платком рот, притворяясь погруженною в себя, просто не смотрела на них.

Когда Неджиб, вынужденный в тот день остаться в их доме до самого вечера, с ядом в сердце, вырвался оттуда, словно из темницы, и сначала полагал, что обретет покой на улице, вне тех стен. Но теперь, оставшись наедине со всеми своими заботами и бедами, он был разбит. Но более всего терзал и разрывал его мозг один вопрос, которого он никоим образом не мог разрешить. Тысячу раз восклицал он:

– Но как же так? Отчего? Ведь это невозможно! – И, не находя причины, твердил: – Что-то не так, не знаю, что именно, но, несомненно, что-то не так! Ах, как же все это надлежит понимать?

Любопытство его достигло смертельной степени, оно охватило его всего, терзая, словно огонь лихорадки. Посреди этого огня вероятность того, что это «что-то» могло быть иным человеком, жгла и отравляла его мысли.

Значит, все кончено… Все, все… Да еще без малейшей возможности повернуть вспять, вновь обрести минувшие дни… Ни надежды, ни желания, ничего, ничего, ровно ничего… Ни улыбки, ни взора, так? Но отчего? Здесь, безумствуя от несправедливости, от ярости, он видел все вокруг в кровавом свете. Отчего? Да что же он совершил? Какое преступление свершил он, чтобы быть осужденным на это унижение и позор? И, видя, что не совершил ничего, не понимая, не ведая, не находя причины, он, ошеломленный, несчастный, жалкий, вновь отправлялся туда.

Ах, там, поднявшись к ней и трепеща, дыша воздухом, окружавшим ее тело, с огромным волнением в сердце он жаждал увидеть в ее глазах вновь ту улыбку, хотя бы тень ее. Но находя Суад холодной и словно застывшей, с одной лишь внешней учтивостью, он вновь неистовствовал, не зная, что предпринять, и оставался в руках Хаджер. Когда голова его готова была разорваться от огня тревоги, надлежало смеяться и веселить других, и он, ища предлогов для бегства, раскаивался, что пришел. Хаджер уводила его к пианино, играла песни, пешревы[36], затем переходила к канто[37] и забавляла его, а Неджиб, облокотившись о пианино, горько размышлял о том, что для него некогда счастьем была игра на пианино той женщины, которая стояла вдали, словно враг, и он желал рыдать от горечи разлуки со счастьем, которого он совсем не ценил.

С жестокою болью восклицал он про себя: «Ах, я отдал бы всю жизнь мою за один час той жизни!» Тогда, чтобы казаться веселым среди безумств Хаджер и не разрыдаться, либо не выглядеть печальным и хмурым, он сопровождал ее, сокрушаясь и давая клятву более не приезжать сюда. При каждом визите он являлся с надеждою, но едва переступив порог, желал лишь бежать, видя в бегстве избавление. Неджиб выходил из дома с клятвою более не возвращаться, но вновь пылал от тоски. На этот раз он желал вновь пойти к ней, умолять ее, рыдать, поведать, как он сокрушен и разбит без нее, просить ее вновь даровать ему жизнь.

Но застать ее одну не представлялось возможным, и пока он ожидал возможности остаться с Суад наедине, что сжигало его столь мучительным огнем, он страшился, что, даже оставшись наедине, увидит в ней ту рассудительность и степенность, что притупляли его порыв и жалкую отвагу. Чем более он страшился этой женщины, в которой некогда был столь уверен, тем более он приходил в состояние, когда не смел даже взглянуть в ее сторону, тем более она возвышалась в его глазах. Лишь однажды, в первые несколько минут, когда они остались одни, с тысячей усилий и сердечным трепетом, с волнением, словно дело шло о жизни и смерти, вознамерившись высказать многое, он, с расстроенными нервами и сжатыми челюстями, в конце концов смог лишь произнести:

– Теперь, полагаю, вы на меня в обиде. – И, задрожав, умолк, вдруг обессилел от дрожи, проникавшей до самых легких.

Взгляд Суад обратился к нему, словно вопрошая о чем-то, чего он не мог понять. Неджиб, размышляя о том, как жизнь и счастье его зависят от единого слова этого прекрасного создания, как существо это в глазах его стоило сотни тысяч жизней, в нерешительности не мог вымолвить ни слова и только сказал:

– Не знаю даже! Вы все время в таком мрачном настроении…

Суад лишь взглянула на него усталым, бесконечным взором и ничего не сказала.

В другой раз, воспользовавшись тем, что Хаджер отошла от пианино, он вознамерился осуществить задуманное, что занимало и волновало его несколько дней. Собравшись с духом, Неджиб обратился к ней с просьбой, притом говорил при всех, чтобы она не могла открыто отказать, и мыслил, что, быть может, она вспомнит былые дни и вновь к нему обратится. Но Суад отказала с кратким и удручающим молчанием.

«Кончено, ах, все кончено… Безнадежно кончено!» – бился он в отчаянии.

Неджиб видел, как она все более слабеет и хворает, и, замечая, как она при его приходе под разными предлогами избегает его, он с горечью размышлял: «Она бежит от меня, от меня!.. От Неджиба, которого так любила когда-то, ныне бежит. Стало быть, до того ненавидит. Отчего, что случилось, о Аллах?»

Чем более он убеждался, что Суад бежит от него безвозвратно, тем более, долго размышляя ночами о том счастливом времени в их прошлом, о том, что она совершала, чтобы осчастливить его, он находил те времена столь драгоценными, что за них можно было бы отдать жизнь, хотя тогда те дни и прошли в огне страданий.

Затем пришла ярость, и, подпитываемая мыслями, она быстро превратилась в пламенную, кровавую враждебность. Когда Неджиб окончательно решил, что она ушла от него, и не мог найти причины, то обрел зверскую жестокость в возложении всей вины на Суад.

«Что же я сделал? Чего же еще она хочет?» – думал он.

Что он явил ей, кроме почтения и обожания, кроме любви, великой и возвышенной? Неужели при всей его заботливости и осторожности любовь эта должна завершиться таким унижением и оскорблением? Неужели и она, подобно всякой любви, оставит в сердце лишь ненависть и могилу? Он восставал против необходимости признать, что и эта любовь, которую он видел столь избранной и великолепной, для которой он все совершил, была заурядна, как и все обычные его интрижки, и желал биться головою о стены, присутствуя при этом унизительном падении своих чаяний.

Ах, как же Неджиб презирал жизнь свою, не видя в ней ни крупицы чего-либо великого и достойного, что можно было бы поведать; начал он, как пес, жил, как пес, и ныне осужден был страдать, как пес. За временем, когда он обманывал себя великолепными честолюбивыми мечтами о жизни, последовал период поражения. Сперва он трудился ради славы, чтобы стать великим, требовалось столь много трудиться, он воздвигал здания высоких честолюбивых замыслов и грез, но затем ему понадобилось быстро и решительно исцелиться от всего этого. Похоронив эти честолюбивые мечты своей жизни, Неджиб устремился к женщинам, полагая, что их достаточно для жизни, и это стало бесконечным поражением для него. Вот это последнее, последнее поражение стало для него концом всего. Ему хотелось плюнуть на себя и свою жизнь. Ах, как же он представлял ее себе, а между тем она всегда, всегда была пуста. Слава, страсть, любовь… Все, все пусто. Не было ничего, за что можно было ухватиться, ничего, на что можно было опереться в жизни, ничто, кроме смерти, не было истинно, ничто не было вечно…

Он желал пойти к Суад и прокричать: «Женщины, ах, какие же вы все одинаковые!» И однажды, совершенно одичав и дойдя до крайней степени угнетения, он готов был уже пойти к ней и, враждебно взглянув, произнести все эти слова. Однако, придя к ним в дом, он понял, что не видел ее вблизи уже довольно долго. Неджиб увидел Суад столь слабой, пожелтевшей, с почерневшими усталыми глазами, что ощутил, как вся вражда и ярость его превратились в слезы.

Да, Суад умирала, все убивало ее: жизнь в доме, поведение Сюрейи, необходимость похоронить любовь, от которой она ожидала так много, все… Но более всего убивало ее то, что Неджиб в руках Хаджер был игрушкою не от безысходности, а по собственному желанию, их смех, перешептывания часами у пианино, за игрой в безик, у окон. Она могла бы вынести то, что он более не любит ее, то, что он пренебрегает ею, не находя более материальной выгоды, особенно то, что он столь несерьезен. Если бы он не приходил, она могла бы забыть его. Но видеть Неджиба таким малодушным перед собой убивало ее. Впервые опасный яд ревности жег ее прямо в сердце.

Видя его таким, Суад была сокрушена не только решением, что ее не любят, но и тем, что ее никогда и не любили. Да и за что бы ее любить? Взглянув на себя, она находила глаза свои потухшими, с темными кругами, лицо – пожелтевшим, и дивилась тому, что некогда даже находила его привлекательным. Она никогда и не верила, что была несравненной красавицей. Но она полагала, что в каждом есть особая притягательность. Однако же Суад замечала, что не смогла продлить любовь и года, и этот неуспех делал ее слабой, бессильной. С горьким самоотречением она оправдывала Неджиба. Он имел право не любить, но вести себя вот так у нее на глазах было жестоко. Особенно в те мгновения, когда он временами обращался с нею по-прежнему, она находила в этом нестерпимую предательскую насмешливость, и тогда, горя изнутри, она не могла сделать ничего, кроме как бежать. Среди всей этой борьбы Суад с каждым днем погибала все быстрее.

Однако Неджиб, не в силах все бросить и бежать, приходил, не выдерживая, пылая, умирая. Видя Суад с таким мрачным, презрительным лицом, он, как безумец, старался не выдавать себя, не казаться печальным, не возбуждать подозрений. Он приходил, ибо не мог жить без Суад, но, находя ее такой, погибал.

Холодность, начавшаяся со взаимного недопонимания, никак не обсуждалась и не объяснялась, а потому постепенно приобрела окраску вражды, и достигла того, что спустя время Суад, видя Неджиба в таком состоянии, не находила иного средства не умереть, как оставлять их с Хаджер одних и бежать.

А Неджиб, раскаивающийся, гневный, расстроенный, ошеломленный, сперва безумно веселый, затем поверженный и угрюмый, начинал испытывать тягость от присутствия Хаджер. Но и у него не было возможности что-либо предпринять.

В периоды этого безумия и бреда, когда он сходил с ума от бессмысленности и безысходности, он лишь пожирал сам себя. Жизнь для него переисполнялась горечи, он влачил существование в такой нерешительности, что в глазах его ничего более не имело значения. Тем не менее иногда внутри у него бушевала буря. Тогда Неджиб полагал, будто теряет рассудок, и желал кричать во весь голос: «Но что же я сделал? Что сделал? Отчего?» Это были мгновения гнева и ненависти, когда он желал все объяснить.

И вот после ужина под каким-то предлогом, вырвавшись из их рук, он выбежал на улицу, пылая этим огнем. Неджиб стонал: «Ах, что же это, что! Нужно исцеление, лекарство…» Внезапно в голову ему пришла мысль, и он, кинувшись к стоявшей неподалеку коляске, скомандовал:

– Быстрее, в «Токатлыян»![38]

Ныне, пока экипаж стремительно летел по мостовой, Неджиб застыл, не ведая ничего, не в силах размышлять о подробностях и причинах своего поступка. Он был преисполнен горечи. Неджиб настолько привык ощущать ее, что считал ее естественным состоянием души.

«Токатлыян» в этот зимний вечерний час был почти пуст. В зале были лишь компании, запоздавшие с уходом, они все еще сидели за столами после ужина и были погружены в беседу. Неджиб уселся за один из столиков.

– Виски! – велел он кельнеру. Тот принес виски с содовой и налил его в большую стопку на два пальца.

– Лей, лей! – сказал Неджиб. Кельнер подлил еще, но опять услышал: – Лей, лей!

В изумлении кельнер подлил еще. Когда стопка наполнилась, Неджиб, указав на содовую, сказал:

– Убери это. – И одним глотком осушил половину виски. Спустя две минуты пламя из желудка разлилось по всем его венам и добралось до его рассудка.

Все еще та же горечь, та же беспричинная, подобно боли, время наступления которой неведомо, мука продолжалась, и среди охватившего его разум опьянения, когда глаза его затуманились и душа стонала от жажды огня, внезапно, услышав звуки оркестра, он воскликнул: «О!» – и в дымной, облачной голове его взволновалась горькая услада.

Теперь он припоминал все, видел всю историю своей любви вплоть до мельчайших и отдаленнейших подробностей, и, долго размышляя о них, страдая от низости и ничтожества этого исхода, испытывал муки от каждого счастливого момента их истории. Но более всего убивало его не столько это мучение, сколько то, что он сам был безвольным свидетелем того, как все угасло. Ему казалось, что крохотным жестом возможно было предотвратить такое поведение Суад, но он, не зная того, не смог этого совершить. Причины этой своей беспомощности, бессилия он не знал и не мог объяснить.

Тут оркестр заиграл фантазию из оперы «Бал-маскарад», которую они так любили, от которой вместе приходили в большой восторг. Когда музыка дошла до места «Я найду колдовскую траву», Неджиб, восхищенный этой прекрасной мелодией, столь горько и тоскливо напомнившую все их разрушенное счастье, простонал:

– Да, вырванный с корнем… Не с корнем, а вырванный из души, из самой жизни!

Горе, которое он желал утопить в виски, под воздействием музыки словно растворилось в дыму, в тумане, казалось, оно отдалилось и огонь его угас. Опьяняющий яд напитка до того уничтожал и извращал в нем чувство реальности, что Неджиб знаком указал кельнеру наполнить его стопку вновь.

Он оставался там до полуночи. Веки его отяжелели, словно от сна, тяжелые, туманные. Мускулы лица его подрагивали. Невольно он постоянно теребил усы, временами напевая про себя ту мелодию, приговаривая: «Ах, вырванный с корнем…»