У Суад не было теперь интереса ни к домашним делам, ни к книгам, ни к пианино. На второй, на третий день, когда погода, словно назло, стояла ясная, она до самого вечера задыхалась от тоски и злости. Словно о рае, она вспоминала о Пазарбаши. Тогда, измученная думами, она сбегала из своей одинокой комнаты к дамам. На ялы у нее было столько дел, здесь же, за неимением занятий, не оставалось ничего, кроме вынужденного безделья и разговоров с ними.

Хаджер всегда можно было найти в эркере. Ханым-эфенди изредка появлялась, занимаясь своим рукоделием. Когда они оставались только вдвоем с Хаджер, они по необходимости поверяли друг другу некие секреты. Суад видела, что та словно прилипала к окну и была так любопытна, что Суад сначала думала, что Хаджер от скуки так развлекается, глядя на улицу. Однако постепенно Суад остановилась на мысли, что это возрастающее любопытство относится, быть может, лишь к одному человеку. Однако у Хаджер было свое мнение по поводу почти каждого прохожего. Порой она восклицала:

– Ах, сестрица, глянь, какой красивый эфенди! – И потом указывала на другого и ждала его с тем же волнением. Суад изумлялась, как можно вот так разом всех их находить столь милыми.

Потом приходили мужчины, и меж беспрестанных «право» из уст Фатина, нужных и ненужных, и молчания Сюрейи – они все вместе обедали. Затем бей-эфенди и Фатин садились играть в нарды, Сюрейя сидел рядом с ними рассеянный, ханым-эфенди занималась своим рукоделием. Вот так проходил час-другой, под конец игра заканчивалась шумным складыванием нард, и все расходились по своим комнатам.

Чем чаще бей-эфенди, ворча, делал все, чтобы сорвать свою злость по любому поводу, и мучил Фатина, тем чаще тот, даже будучи правым, склонял голову и соглашался. Тогда Хаджер, наклоняясь к уху Суад, говорила:

– Ради Аллаха, посмотри, как он во время игры иногда остается бестолковым, как дурак, как, почесывая нос рукой, задерживает ход. – И, замечая, как Фатин все больше преклоняется перед ее отцом, прибавляла: – У него же нет чувства собственного достоинства!

Потом Хаджер говорила, что Фатин это делает, чтобы угодить отцу:

– Чтобы денег не лишиться… Ах, если бы ты знала, сестрица, ведь все из-за денег… Уверена, если отец будет бить его, он все равно будет ухмыляться, только бы сохранить с ним хорошие отношения.

Затем, глядя в лицо Суад, Хаджер рассказала, как однажды она попробовала убедить в чем-то Фатина, сподвигнуть его на какое-то дело, но тот на все уговоры только и сказал: «И что? Потом он выгонит меня из дома, и мне что, придется остаться на улице?»

В самом деле, чтобы выносить такие беспричинные вспышки гнева бей-эфенди, человек должен был иметь подобную необходимость. Как-то вечером, проиграв в нарды, бей-эфенди без всякой причины обернулся к ханым-эфенди и с яростью набросился на нее:

– Душенька, да брось ты это, ради Аллаха!

Он возмутился так громко, что Суад едва сдержалась, чтобы не крикнуть ему в ответ.

Порой из его комнаты слышались крики. Например, найдя графин пустым, он ругал жену на чем свет стоит, представляя их тридцатилетнюю жизнь как бремя, как годы, переносимые с проклятиями, и вопил:

– Я умер, иссох тут среди вас! Чтоб и вас Аллах иссушил! – А затем продолжал: – Но виноват во всем только я один. Кто бы понимал доброту! Надо бы на затылках ваших бозу варить, чтобы дело делалось. Будь я другим, злым человеком, вы бы у меня поплясали!

Ханым-эфенди в ответ молчала, если же она как-то сдавленно просила его замолчать, тут же сыпался поток жалоб и оскорблений:

– Почему я должен молчать? И делай, и убивай, и заставляй молчать!.. Вы меня убиваете… На старости лет вы изводите меня… Целый день я работаю ради вас в поте лица, а вы и воды не подадите… Мне что, бояться вас? Почему я должен молчать в своем доме? Кому не нравится – пошли вон!

Тогда Фатин, если был дома, съеживался в уголке, словно желая сделаться незаметным для глаз бей-эфенди, и, считая неправой ханым-эфенди, говорил:

– Ну как же, пусть она и следит. В доме ведь есть служанки. Он старается не подавать вида, чтобы не обидеть никого, но все же он старый человек, он и рассердиться может! Все мы живем благодаря ему!

Таким образом, каждый, думая о своем деле, о своей выгоде, поступал так, как считал верным. Ах, как же Суад претило все это! Она даже удивлялась, как Сюрейя мог быть сыном этого человека, потом представляла себе его мать и говорила: «Он, наверное, пошел в нее!» Потому как Суад ею восхищалась и испытывала привязанность к великому терпению и спокойствию этой женщины, то в горькие минуты думала, что если бы она пошла и положила голову ей на колени и выплакалась, то исцелилась бы.

На третий день под вечер они сидели в проходной комнате: только что пришедший Сюрейя, ханым-эфенди, Хаджер и сама Суад.

– О-о, Неджиб Бей идет! – вдруг воскликнула сидевшая у окна Хаджер.

– Правда? – обернулся Сюрейя. Суад, сидевшая в углу, в сумраке штор, вдруг почувствовала, что вся вспыхнула, и с замиранием сердца, лишавшим ее сил, взглянула в ту сторону.

– Вот и наш бей идет вместе с ним, – прощебетала Хаджер.

Теперь Суад вся изнывала, в смятении думая, что же ей делать, когда он войдет, полагая, что все увидят и заметят ее смущение так же, как она его чувствует, что от дрожи она не сможет вымолвить и слова.

В одно мгновение дверь открылась, и они увидели, как Фатин пропускал вперед кого-то. В дверь вошел улыбающийся Неджиб. Пройдя за ним, Фатин произнес:

– Вот, еще одна ласточка! Возвращаются и возвращаются… Теперь уж настоящее нашествие.

Неджиб, усмехнувшись, сказал:

– Ласточки, кажется, обычно возвращаются летом.

Суад увидела, как глаза Неджиба искали ее, на мгновение задержались на ней, и в этот миг в них была тень и колебание. Потом он обернулся, чтобы ответить на упреки ханым-эфенди, и, пока объяснял причину, Фатин, соглашаясь с ханым-эфенди, сказал:

– Э, что поделаешь, такова человеческая природа! – Потом, окинув всех взглядом, добавил: – Человек ведь поступает так, как чувствует. Такова человеческая натура… Не так ли, Сюрейя?

С этими словами Фатин посмотрел на Сюрейю, а затем вдруг, сделав жест рукой, словно говоря: «С этого довольно!» – переменил тему:

– Но я нашел такого луфаря… Вы обомлеете!

Все замолчали. А Фатин продолжал жестикулировать и описывать:

– Вот такого, ровно такого, клянусь!.. Я был в таком восторге! Но что за рыбина… Вот бы вы увидели!

Наконец, давая почувствовать цену своей жертвы, он произнес:

– Я купил его. – И, словно храня секрет, поднес палец к губам: – Но не спрашивайте о цене… Испугаетесь… Не уступил ниже пятнадцати… А на беду, каждый из этих мерзавцев весит не меньше трехсот дирхемов![34]

Суад была в тени, Неджиб у окна – на свету. Пока Фатин говорил, все смотрели на него, и тогда Суад пару раз заметила, как Неджиб с тоской смотрит на нее. Настал миг, когда и она взглянула на него, и, когда их взгляды встретились, им почудилось, будто они ощутили трепетание своих душ, столь близких друг другу – куда ближе, чем все присутствующие.

Суад любила его на этой неделе так сильно, ее охватывала благодарность за то, что он приехал к ней вот так, издалека, словно поток огненного селя. Она не могла сдерживать свой порыв, хотела сказать ему: «Я твоя, забери же меня!» Суад была глубоко признательна и предана Неджибу. Но от слов Хаджер по телу ее пробежал мороз. Хаджер журила Неджиба:

– Машаллах, эфенди, не знаю уж, как вы удостоили нас своим приходом? – И с упреком качала головой, потом сжала тонкие губы: – Теперь, конечно, вы будете часто нас посещать.

И делая вид, что указывает на Сюрейю, Хаджер добавила:

– Чтобы проверить, здесь они или нет… Вы теперь часто будете приезжать, не так ли? – И взгляд, с коим началась эта речь, к концу ее устремился на Суад и вспыхнул дьявольской улыбкой.

Беседа продолжалась дальше на разные темы. Неджиб то изредка вставлял слово-другое и слушал, то украдкой поглядывал на Суад, ожидая от нее улыбки, ласкового взгляда, знака любви. Он казался весьма веселым: извинялся перед ними, подтрунивал над Фатином. Тот же мусолил тему рыбы, соединяя пальцы и поднося их ко рту с причмокиванием:

– Но что за рыбина, право, увидели бы – ахнули!

– Редко же она попадается! – заметил Неджиб. Тогда Фатин вновь принялся рассказывать:

– Я же говорю, не уступил ниже пятнадцати. И это за штуку!

Но Неджиб все более видел, что его веселье ложно и слишком напоказ, и стал погружаться в черную тоску. Видя Суад столь молчаливой и бесстрастной, тогда как он пришел с такой надеждой, со страстным желанием увидеть ее, он изумлялся и огорчался, думая про себя: «Что же случилось?»

А Суад молчала потому, что ее стеснял то и дело обращенный к ней взгляд Неджиба, она боялась, что все заметят и придадут этому какой-то смысл, что сейчас Хаджер это увидит и все поймет, и ей хотелось передать ему взглядом всю свою тревогу: «Не смотри же на меня, лучше не смотри…»

Неджиб же терзался: «Не видел ее целую неделю. Она не понимает, как я жил без нее, значит, она быстро обо мне позабыла. Отказывает мне в ласке, в улыбке. Неужели сердится?» Неведение о том, что произошло за неделю, вызывало в его душе бесконечную печаль и муку. Хотя он надеялся, что она осчастливит его каким-нибудь бессмысленным жестом или простой улыбкой, – так, как умеют только женщины, – но этот избегающий его взгляд Суад добивал его, так что на протяжении всего обеда, в томном ожидании и тоске, он болтал без умолку. Чтобы скрыть свою тоску, которая, следуя за вновь и вновь возникающими надеждами, разрушала его веселье, – он болтал через силу.

Неджиб рассказывал им о Бейоглу, жаловался, выдумывал забавные истории, смешил их. И, так и не дождавшись ее взгляда, видя, что она и через два часа после его прихода остается равнодушной и безучастной, он почувствовал, как в душе его растет обида, обида, легко переходившая в гнев. С этим чувством внутри молодой мужчина замолк и помрачнел.

Еще не допили кофе, как бей-эфенди подал знак, и Фатин с грохотом раскрыл нарды. Они составили партию, и когда встали из-за стола и принесли свечи для игры, Суад, укрывшаяся ото всех в темном уголке, вновь оказалась освещена. Будучи в тени, Суад могла вдоволь смотреть на Неджиба, досадуя и огорчаясь на то, что вынуждало ее молчать. Она видела, что Неджиб огорчен, но тут под светом свечей вновь ощутила на себе всеобщие взгляды, и ей стало досадно. Неджиб же, в глубине души раскаиваясь, что пришел, жалея о своей жизни, оставался в нерешительности. Он сидел рядом с ханым-эфенди, поэтому изредка они переговаривались вполголоса. Потом все смолкли, слышны были только голоса игроков. Затем вдруг, обращаясь к умолкшему Неджибу, ханым-эфенди сказала с улыбкой:

– А вы не смеетесь. Как вы сегодня невеселы, дорогой мой!

– Отчего же? – спросил Неджиб.

– Не знаю, посмотрите!

Тут Хаджер, хохотнув, повернулась к Суад:

– Не так ли, Суад?

Суад сделала неопределенный жест рукой. Тогда Хаджер набросилась и на нее:

– Да ты и сама сжалась в углу. Не знаю, что это с вами?

Неджиб, смущаясь и замечая, что Суад смотрит весьма бесстрастным взором, с трудом выдавил улыбку:

– Надо отдохнуть после еды. – Потом он заговорил с ханым-эфенди о своей сестре, ища в этой болтовне спасения. Пока они тихо беседовали, Хаджер прислушивалась к их разговору.

Вдруг вокруг стола с нардами разразилась настоящая буря.

– Но так же нельзя, так нельзя, – клялся Фатин. Нос его был в каплях пота, а в глазах была усталость. Бей-эфенди же, тряся в руке кости, хохотал. Слова «кости, шашки, марс» все повторялись и повторялись, и буря незаметно стихла, вновь послышался стук костей и шашек.

Хаджер снова заскучала, но на этот раз обратилась к Суад:

– А что, давайте сыграем в безик. Мы втроем, давайте?

Неджиб с трепещущим в груди сердцем пожелал тотчас же вкусить счастье игры с Суад, однако та пожаловалась на недомогание, у нее сильно разболелась голова.

– А, так вот отчего вы приумолкли?! А я-то думала!.. Если вы и на ялы были такими же…

Сюрейя поднял голову и взглянул в их сторону. Сердце Суад екнуло, словно от этого взгляда должно было произойти нечто неизбежное. Она ощутила жуткую усталость. Они между собой стали беседовать, Сюрейя, приблизившись к ним, принялся описывать ялы. Он так сильно приукрашивал свой рассказ, что Хаджер, внимательно слушая его с каким-то неясным блеском в глазах, устремляла свой взор то на Неджиба, то на Суад.

Неджиб промолвил:

– Да, вот и вновь настала пора вернуться в свои насиженные гнезда. Ах, вот бы лето вернулось!

В этой последней фразе желал он выразить всю горечь своей утраты, поведать о ней Суад.

Хаджер с пренебрежением отозвалась:

– На что оно сдалось? Зима разве хуже? Бывало, вы ее так любили… Именно приход зимы вас радовал раньше. – И замолкла. Затем, будто что-то припомнив, вдруг спросила: – Дорогой Неджиб, а что же та ваша ханым-эфенди, чья перчатка была у вас?

Суад почувствовала, что вот-вот умрет. Неджиб, желая сокрыть волнение под раскатистым смехом, попытался отшутиться:

– Вы, верно, мадам имеете в виду?

Но Сюрейя, который ничего об этом случае не знал, стал с любопытством об этом расспрашивать. Он задавал вопросы, а Хаджер, не отвечая ему, обращалась к Неджибу:

– Ну, с ханым-эфенди или с мадам… Именно о ней я и спрашиваю!

– Скончалась! – уже серьезно ответил Неджиб.

– Ну, а перчатка-то что? Все еще бережете ее?

– И ее тоже предали земле! – так же серьезно сказал Неджиб. Затем, будто желая ответить некой фразой, с улыбкой и тихо сказанной ханым-эфенди, он обернулся, все еще слыша расспросы Сюрейи и повествование Хаджер, размышляя о том, как же горько и тягостно должно быть сейчас Суад, и чувствуя и смущение, и страх.

Но когда слово, легковесно оброненное самой ханым-эфенди, было услышано Хаджер, она нарочито громко воскликнула:

– Жениться? И Неджиб Бей?

Неджиб совсем уж расстроился и захотел превратить весь этот разговор в шутку:

– Вы что, смеетесь? Я ведь еще ребенок!

Сюрейя с серьезным видом пустился в рассуждения, начал доказывать, что для женитьбы не может быть причины. Неджиб, почуяв в этом некий сокрытый умысел, не стал ему противоречить.

Но ах! Почему глаза Суад с таким безжалостным, жестоким, равнодушным упорством избегали его взора? Отчего она хранила такое молчание, а если и говорила что-то, то ограничивалась парой бессмысленных слов, а улыбалась одинаково для всех? Что приключилось? Он ловил каждое ее слово с жадностью и вниманием, взирал на ее лицо со всей тоской своей души, но не мог найти в нем ни малейшего особого знака.

Весь вечер Неджиба снедала тревога. Он был вынужден казаться веселым и беззаботным, чтобы никто не приметил его муки. Наутро же он был вознагражден за все свои страдания. Спустившись вниз, Неджиб застал там Суад и Сюрейю. Сюрейя сидел, погрузившись в только что прибывшую газету, и у них с Суад была возможность побыть наедине несколько минут. Суад весь прошлый вечер мучилась от того, что так огорчила его. Ночь она не спала, в надежде, что, ежели спустится пораньше, они останутся наедине. И, увидев его, в одно мгновение пожелав и осчастливить его, и все объяснить, с ласковой улыбкой приблизилась к нему со словами:

– Машаллах, как вы рано сегодня!

В улыбке Суад трепетала вся ее душа, душа смущенная. То была улыбка женщины, жаждущей подарить счастье и самой обрести его.

Неджиб, будто вырвавшись из душевной тьмы и очутившись посреди весны, задыхался от блаженства и лишь взглядом возблагодарил ее. Суад взглянула на него так, словно говорила: «Видите ведь, какова жизнь наша здесь?», затем сделала движение, будто желая сказать: «Все кончено!» А на безмолвный вопрос в его глазах: «Что случилось?» прошептала: «Ради Всевышнего, умоляю, будьте внимательны!» И только… Потому как тут же после ее слов друг за другом явились Фатин и Хаджер. Фатин пристроился к газете, а Хаджер – к Неджибу.

Суад отступила в сторону и наблюдала, как Хаджер непрерывным потоком слов докучает ему. Иные ее возгласы: «Ах, Неджиб Бей!», сопровождаемые смехом, казались Суад холодными и неприятными. Пока мужчины на другой стороне комнаты беседовали, обсуждая газетные новости, о чем это Неджиб разговаривал с Хаджер, что та так смеялась? Сперва это были лишь тихие смешки, потом – яркий, раскатистый хохот, раздавшийся три раза, и затем, с расточительностью молодой женщины, знающей о красоте своего смеха, он уже не умолкал. Они уселись у пианино. Теперь Суад слышала, как Хаджер что-то пространно рассказывает, а Неджиб с улыбкой вставляет короткие реплики. Суад села за пианино и стала небрежно наигрывать на нем какие-то мелодии. Суад так ненавидела эту манеру Хаджер, мол, был бы мужчина, любой сойдет, что ее даже взяла досада на Неджиба. Ей казалось, он должен бы понимать, что это уже чересчур, что потворствовать безумствам Хаджер – есть нечто совершенно непристойное.

Потому-то она и вздохнула с облегчением, когда Фатин отложил газету и обратился к Сюрейе:

– Кажется, пора. Который час?

Они решили, что и правда пора выходить, Сюрейя спросил:

– Неджиб, ты тоже выходишь? Давай вместе выйдем из дома.

Тут в комнату вошла ханым-эфенди и о чем-то попросила Фатина. Затем потребовалось вмешательство Суад. Ханым-эфенди просила привезти ей флакон лавандовой воды, что Фатин купил для Хаджер. Фатин же одновременно пробегал глазами последние столбцы газеты и отвечал ханым-эфенди:

– Конечно-конечно, с превеликим удовольствием…

Когда же ханым-эфенди поинтересовалась ценой, Фатин, хоть и изобразил суетливо-смущенный вид, будто бы никак не желая принимать денег, в конечном счете взял их, пробормотав:

– Двадцать пять, двадцать пять, ханым-эфенди… Но к чему же это!.. Умоляю вас!.. Надо было просто мне позволить…

Все трое уже были на пороге, когда Хаджер стала допытываться у Неджиба, когда же он пожалует вновь, а тот, в нерешительности поглядывая на Суад, отшучивался:

– Посмотрим!

Тогда Суад, в гневе, не желая того совершенно, повинуясь неодолимому движению сердца, отвернулась, и, увидев, каким опечаленным Неджиб уходил, ощутила, как внутри у нее словно разлился яд. Да, она и желала его визита, и страшилась его. Этот постоянный страх, что вот-вот что-то будет сказано, вот-вот что-то случится, изводил Суад до крайности. Прошлой ночью ей показалось, будто сердце ее на миг замерло, а в ушах стоял звон. Ко всему прочему, она злилась и на Хаджер. Неджиб здесь становился исключительно игрушкой для этой особы.

Хаджер, стоя в эркере, проводила их взглядом до самого угла, потом внезапно обернулась и сказала:

– Ну что, видела любимого зятька моего папеньки? – Затем, словно изливая накипевшее, с страстным негодованием принялась объяснять: – Ах, ты не знаешь! Ты же ничего не знаешь! Я изо дня в день, стиснув зубы, изучала все его повадки, и сейчас мне тошно от него! Ты ведь помнишь вчерашнюю историю с рыбой? Ну и с утренней лавандой? Он прикидывается, будто денег брать не хочет, а потом берет! Будь он вынужден платить сам, он бы за этот флакончик лаванды не двадцать пять, а пять курушей дал, а потом слег бы на месяц от расстройства.

– Ну а потом, потом ты видела, как он с газетой-то! – Хаджер горько рассмеялась. – Если уйдет отсюда, не прочтя ее, то непременно должен дочитать ее вечером, как вернется, а не то – ни за что на свете не истратит и десяти пара[35] на газету у разносчика…

– Ну что вы, право? – Суад невольно усмехнулась. Та же, с крайне серьезным видом клялась:

– Все из-за денег, из-за денег…

Говоря это, Хаджер поминутно оглядывалась на улицу. Сидя на коленях в эркере, она, то облокачиваясь, то привставая, говорила с таким видом, будто сообщала нечто чрезвычайно важное. Спустя немного времени, взглянув на улицу, она промолвила:

– Вот если бы ты знала, на что он из-за денег способен… – Потом, рассмеявшись, прибавила: – Не знаю уж, говорить ли тебе? День и ночь он жалуется на безденежье, а сам копит, клянусь, копит! От меня прячет. Но я уверена, он их ни на что не тратит! На что ему столько денег? Бедная Перизад! Знаешь, до чего она доходит, когда она чистит и оттирает пятна на его одежде? «Ах, ханым-эфенди, ну и воротник! Тру, тру – а белым не становится!» Он до сих пор носит сорочки со времен, когда только сватался ко мне. И все твердит при этом: «Что поделаешь, какая в том беда? Это все от безденежья!» И так далее и тому подобное… Жалобам его нет конца. Временами я говорю: «Вот бы у нас был ребенок» – а у него глаза сразу так округляются от удивления, и он накидывается на меня: «Коли ты с ума сошла, ханым-эфенди, пусть с тебя эту порчу снимет кто-нибудь! У меня на это денег нет». Ребенок, ребенок… А между тем, если бы ты знала, сестрица, как мне хочется ребенка.

Суад слушала с печалью и волнением. Хаджер же, продолжая жаловаться, с некоторым стыдом пыталась объяснить собственное бессилие:

– Да он мне не оставляет никаких возможностей, что ж прикажешь делать?

Суад, находясь рядом с этой женщиной, тоскующей о ребенке и выглядящей несомненно искренней, вновь прониклась к ней сочувствием, разделяя ее чувства. Она готова была оправдать некоторые ее поступки, видя в ней слабое и беззащитное существо, зажатое в тиски трудностей. И вдруг, взглянув на ту материальную и духовную пропасть, что пролегла между этими супругами, она содрогнулась.

– С одной стороны, он так привязался к моему отцу, что уже ни на что больше не обращает внимания, – продолжала Хаджер. – Знаешь, придет день, и он со мной разведется, вышвырнет отсюда, а сам женится здесь снова, так, будто это он родной сын в этом доме.

Хаджер горько рассмеялась. Потому вдруг наклонилась к окну и взволнованно воскликнула:

– Ах, сестрица! Беги, беги смотреть на красавца Тахира!

Суад, повинуясь этому страстному зову, взглянула: то был молодой детина-лакей, подходивший с тюком к воротам особняка напротив. Тогда Хаджер весело принялась рассказывать, как все дамы им восхищаются и величают его «красавцем лакеем», прибавляя:

– Особенно жена полковника… Говорят, она без ума от его глаз.

– Какая жена? Почему? – в недоумении спросила Суад.

Тогда Хаджер принялась перечислять: то были самые что ни на есть знатные дамы, у некоторых из коих имелись к тому же молодые и привлекательные мужья. И чем более изумлялась Суад, тем с большим торжеством, смеясь, повествовала Хаджер, смотря на Суад с таким любопытством и важностью, описывая все с такими ужимками, что становилось ясно: она и сама придерживается того же мнения. Впрочем, вид у нее был несколько более сдержанный:

– Но надо сказать, он и впрямь недурен! Ей-богу! Особенно глаза… Надень на него господское платье – будет вылитый бей!

Пока та смеялась, Суад застыла в молчании. Потому как если для нее мужская красота была возможна лишь в утонченности и благородстве, то она размышляла, как же все эти дамы стали такими, как могли мыслить столь низко. Меж тем Хаджер приговаривала:

– Ну, дорогая, те самые офицеры и господа, при виде которых ты здесь чуть в обморок не падаешь…

В ответ на эти слова Суад страстно хотелось возразить: «Нет, я не ведаю ни о каких офицерах и господах, при виде которых я бы падала в обморок».

Ах, как же хорошо она понимала и как ясно все видела! Она видела, что даже будь у Хаджер иной муж или же будь он получше, она все равно бы увлекалась этим вздором, ибо душа ее была низменна и порочна. И Суад, представляя себе тех дам, их мелкие признания и беседы в тесном кругу, чувствовала лишь омерзение.

Все это произвело на нее странное впечатление, от которого она долго не могла избавиться. Суад и прежде знала, что Хаджер обладает свойствами, которые ей самой были совершенно чужды, но такое глубокое различие поражало ее. Она не ожидала такой пропасти между ними. Однако же ханым-эфенди являла для нее иной урок. Размышляя о том, что о той не было сказано ни единого дурного слова и не ходило никаких слухов, Суад заключала: «Нет, все эти пороки проистекают не от дурных мужей, но от самих женщин. Добродетельная женщина, даже при дурном муже, под ударами неотвратимой судьбы была бы сокрушена, но не опорочена».

Что до любви, то Суад не могла понять, как можно полюбить мужчину, лишь увидев его мельком на улице. Это казалось ей любовью ради самой любви. Любовь, думала молодая женщина, должна прийти неведомо, овладеть тобою, и лишь затем стать осознанной. По-иному же… вот, к примеру, любовь Хаджер или таких, как Хаджер… Прожить целую вечность в эркере, чтобы сыскать кого-то, – чтобы полюбить и быть той, кого полюбят, – просто любого встречного, будь он хорош или дурен, и затеять игру в любовь… Это и есть их любовь…

Любовь должна быть подобна недугу, что накатывает внезапно, покоряет и терзает тебя, и лишь тогда познается и постигается во всей своей полноте. Кто знает, скольких приметила Хаджер из своего окна? То есть, будь то возможным, она бы полюбила. Но это было невозможно, и она проживала свою жизнь в неведении о многих вещах, у нее было лишь страстное влечение, любовь, как мечта, о которой грезят, которую ждут с таким с любопытством.

Таким образом, для Хаджер первая же возможность обернулась бы падением. Словно бы и не было у нее души, словно бы не было у нее мыслей, что могли бы ее удержать. Для женщины, которая столь традиционно любит и столь высоко ценит мужчину, лишь мельком ею увиденного, одно лишь приближение к нему могло бы стать всему концом. Тогда-то Суад и поняла, отчего Хаджер так страстно расположена к Неджибу.

Но кого же именно она любила? Понять это было невозможно, ведь о каждом прохожем у Хаджер имелись сведения, любопытные подробности и мельчайшие детали. И вот однажды Суад невольно все же об этом узнала. Так, после двух дней, проведенных в признаниях, одним вечером Суад зашла в среднюю комнату, выходящую на улицу, и нашла окно свободным. Усевшись там, спустя несколько минут она увидела, как из-за угла, едва показавшись, появился коренастый, полноватый кавалерийский офицер среднего роста, который с нерешительностью устремил взор на окно и не отводил от него глаз. В тот же миг Хаджер, подбежав, оказалась у окна. Не обращая на Суад ни малейшего внимания, она облокотилась на другое окно эркера, так что Суад могла видеть лишь ее спину.

«Так значит, это он», – подумала Суад. Бедняга, не подозревая, что взгляд, устремленный на него сейчас, с тем же любопытством и интересом на протяжении всего дня взирает на многих, удалился, довольный своей мнимой победой.

Пока она смущалась этим невольно увиденным открытием, Хаджер внезапно обернулась и указала на флакон с лавандой, который держала в руках. Заливаясь судорожным смехом, она увидела любопытство Суад:

– Напрасно, тебе не понять! – Но затем принялась объяснять: – Помнишь, третьего дня… Мама дала ему двадцать пять курушей на лаванду? А между тем, вот…

И Хаджер указала на ценник на дне флакона. Суад увидела, что там было написано: восемнадцать курушей. Хаджер с презрительной усмешкой на устах изрекла:

– Дурак этакий, и врать даже как следует не умеет! Вот тебе и результат!

Суад, огорченная и серьезно смущенная, не находя слов, желая бежать, не находила себе места. Она не знала, что делать от тягости тех жестоких слов, что Хаджер изрекала о своем муже. Но нечто иное также тревожило ее в обществе этой особы – ее отношение к Неджибу. Пока она занимала Суад часами своими признаниями, в ее глазах, пылавших любопытством выведать все секреты, временами вспыхивал огонек. В этой женщине была какая-то торопливость в излиянии подобных вещей, и, говоря о них, она вся погружалась в предмет, и глаза ее вспыхивали таким блеском, что Суад лишь диву давалась. В беседе многое могло коснуться Неджиба. Тогда Хаджер, заговаривая о его холостой жизни и пылая любопытством, восклицала:

– Да у него иного дела и нет! Вечно ухаживает за женщинами! – И смотрела на Суад с глубоким любопытством, глаза ее при этом вспыхивали. Однако же, так как Неджиб интересовался более иностранками, она его все же не жаловала и, кривя губы, приговаривала:

– И как только можно любить таких женщин? Непостижимо!

Впрочем, хотя она и признавала их привлекательность, но, когда дело доходило до сравнений, она не находила в них ничего, кроме недалекости.

Когда она говорила, Суад трепетала от страха, что с губ ее сорвется какое-нибудь слово, взгляд или молчание ее обретет смысл, что-то будет угадано, а затем раздуто и породит новую ложь. Суад до того опасалась внутренне, что эти речи готовы были вырваться у нее непроизвольно, что готова была поклясться: «Клянусь, я ничего не знаю!.. Ничего нет!»

Да и было ли что-то? Разве не могла ли она поклясться, да еще и чистосердечно, что ничего не было? Рядом с ними она ощущала себя столь непорочною, что не страшилась бы принести клятву в своей невинности. Но когда она приходила к ханым-эфенди, чувство это становилось совершенно противоположным. Тогда, стыдясь того, что сравнивала себя с ними, она не могла отрицать, что пребывает на краю пропасти, и, погружаясь в клубок мучительных мыслей и противоречий, от коих не могла избавиться ни на миг, разрушала себя и умирала.