Когда пароход, оглашая воздух пронзительными, ранящими сердце гудками – теми самыми, что она столько раз слышала с надеждой и желанием, отошел от пристани, Суад произнесла:

– Вот все и кончено!

Уныние и отчаяние постепенно переходили в гнев, превращаясь в ярость и неистовство, – в неистовство, доходящее почти до безумия от невозможности что-либо предпринять. Суад страдала, ей казалось, словно все сговорились, чтобы лишить ее и того жалкого, ничтожного счастья, что у нее было, – и по мере того, как пароход удалялся, как бы показывая, так и горько отнимая те столь любимые и осчастливившие ее места, – она чувствовала, как гнев внутри нее перерастает в ненависть.

Ах, теперь все было кончено, все, все… Даже те тревоги и волнения последних дней, что даже в своем яде содержали жизнь, – все кончилось. Ибо она уже теперь, размышляя, видела, что по приезде в Стамбул все станет невозможным, даже разговаривать с Неджибом будет нельзя. Под надзором Хаджер они не смогут общаться даже взглядами. Из пустяков, даже из ничего будут извлекать какие-то смыслы, среди этих людей, изобретающих клевету по одному лишь запаху, ничего не ведая, – ей придется бояться даже собственных слов.

Тогда Суад, неистовая, гневная, с мятежным порывом, хотела выкрикнуть: «Ну и пусть! Будь что будет…»

«Если будут принуждать, будь что будет», – Суад была готова решиться на все. Она хотела сказать: – «Что бы ни говорили, я не придам значения, раз нет за мной ни вины, ни греха». Но с неопровержимой ясностью она сознавала, сколь слаба и немощна такая защита перед собственной совестью, и погибала от отвращения ко всему под тяжестью головной боли, не выдерживая столь тяжелой ноши.

Ах, отчего она не свободна? Тогда бы она пошла к Неджибу и сказала: «Вот, я твоя!» – тогда бы она показала, что свою жизнь, управление которой в ее руках, она добровольно и по выбору вручает ему. Потом она подумала, что, скажи она это теперь, она бы чем-то пожертвовала и лишь этой жертвой показала силу своей преданности. Но сейчас, сейчас это невозможно…

Она чувствовала, что не сможет сделать этого не только из-за Сюрейи, но даже если бы его и не было. Жизнь, приносимая в жертву с таким торжеством, должна была иметь ценность, а она…

«Ах, если бы я была молода и достойна его, достойна того, чтобы сказать ему: «Я – твоя!» – тосковала Суад. Понимая, как бы она осчастливила его, тут же она сникала от отчаяния, что не может этого совершить.

– Все кончено! – Грусть и тоска вновь наполняли Суад, безнадежность, невозможность найти исход вновь накатывали на нее, и, погружаясь вновь во мрачные думы, немного позабытые в последние дни, она твердила:

– Сентябрь, ах вот он какой, этот сентябрь! Что ни делай – тщетно… Вот все и кончено!

Суад ехала, злясь на все и на всех, а по мере приближения к особняку совершенно озлившись: на улицы, на прохожих, на кричащих торговцев. Когда же она очутилась в темной передней с высоким потолком, с большими окнами, занавешенными тяжелыми занавесями, то в этом тяжелом мраке она увидела, как слаб ее бунт, поняла, что не осмелится ни на что. Суад вновь, с мыслью о том, что все кончено, готова была упасть и заплакать от досады.

Навстречу ей вышла Хаджер и поприветствовала Суад словами, полными официальности и насмешки:

– Машаллах, машаллах, сударыня! Что за застенчивость!

Суад же промолчала, кусая губы, и тотчас заперлась в своей комнате. Тогда, в атмосфере многолюдности дома, она увидела, что не имеет сил ни на что, даже на жалобы. Пока Сюрейя отдавал распоряжения, хлопоча и обустраиваясь, там, рядом с ним, она вновь чувствовала желание выместить свой гнев на этом человеке, уже видимым ей врагом, и злилась, что боится и их, всех этих Хаджер, Фатинов, бей-эфенди и ханым-эфенди, хотя и знала, что они из себя представляют…

Ах, как ей хотелось совершить безумство, что поразило бы их всех, изумило бы до смерти, показать, что она не та простая женщина, которую так легко сломить. При этих мыслях она немного успокаивалась и принималась обдумывать выход, строить планы.

Когда Суад поднялась к ханым-эфенди, то поняла, насколько все это ей не под силу. Размышляя о том, что и та, быть может, что-то слышала или о чем-то догадывается, Суад вошла к женщине, перед которой благоговела так же, как перед Всевышним, трепеща и чувствуя себя униженно. Думая о ее достоинстве, Суад чувствовала себя раздавленной, столь ничтожной, что вновь поняла – нет, не вынести ей этого унизительного положения. В душе Суад было так много гордыни и надменности, что она не могла вынести даже вероятности намека в свой адрес, даже права на этот намек у других. Суад и прежде думала, что не создана для подобных вещей, но сейчас понимала это вновь и весьма болезненно. Здесь она себя не узнавала. Как же она попала в водоворот, в котором были возможны подобные слова, как это могло случиться? Думая об этом, Суад изумлялась и изнывала. Это стало для молодой женщины ударом опыта среди водоворотов, в которые она погружалась по привычке, из жажды мести, – ударом, давшим немного пространства для размышлений и чувства умеренности.

Наблюдая за Сюрейей, веселым и расхаживающим по дому, она изнывала, стараясь сдержать желание закричать: «Но разве не ты сам, разве не ты сам говорил, что не сможешь здесь жить?» И, чтобы не казаться обиженной и угрюмой в ответ на его речи и вопросы других, Суад была вынуждена отвечать со спокойным видом. Она жаждала вырваться и бежать в пустынные места, не видеть никого, лишь размышлять наедине с собой.

Под вечер они сидели все вместе. Хаджер, подсев к Суад, говорила очень по-дружески и доверительно, между делом жалуясь на свою жизнь и мужа, в сотый раз выражая свое удовольствие:

– Ах, право, как хорошо, что вы приехали, сестрица!

Говоря о том, как она задыхалась от всего вокруг летом, Хаджер прибавляла:

– Тогда я и начала вас ценить, – и, словно слабоумная, жаловалась на мужа, не отходившего от бей-эфенди, на бей-эфенди, не отпускавшего от себя ни на минуту ханым-эфенди.

– Думала, сойду с ума среди них, – хихикала Хаджер. Суад молча улыбалась, а Хаджер, глубоко заглядывая в глаза Суад своими маленькими бесовскими глазками, смеясь говорила: – Я много раз думала приехать к вам на ялы, но, право, побоялась!

Суад спросила о причине, и тогда та, после колебаний, продолжила неясными и туманными словами:

– Ну да, больше из-за того, что стесню… Ведь я же не чужая! Но, право, побоялась, что места не будет. Говорили, ялы у вас маленький. Я думала, если приеду, мне негде будет поместиться… Представьте, как было бы ужасно! Например, одна комната для нас с Неджибом… Не правда ли?

Хаджер словно через силу смеялась и, играя маленькой диванной подушечкой на коленях и смеясь, пыталась скрыть свой стыд.

Вдруг Суад почувствовала желание стать ей подругой, ей захотелось намекнуть на желанные слова, объясниться и помириться с ней, рассказать ей правду и уничтожить самую возможность и грязь этой клеветы. Но в тяжелом взгляде Хаджер исподлобья, в ее извивающихся движениях была такая змееподобная хватка, в глазах ее так искрилась дьявольская подлость, что Суад пожала плечами: «Ну и зачем это все?» Она понимала, что ничего от этого не приобретет, а, быть может, лишь потеряет.

Ханым-эфенди, сидевшая у окна, вдруг сказала Хаджер:

– Фатин Бей приехал, Хаджер.

Та лишь пожала плечами и вновь начала что-то рассказывать Суад. Сюрейя, разговаривая с матерью, вдруг обернулся и с улыбкой нарочито строго сказал:

– Разве прилично так пожимать плечами такой умной девушке, как ты? Смотри, твой муж идет.

Хаджер вновь не обратила внимания и продолжала сладко, словно с любопытством, рассказывать что-то Суад. Она говорила о свадьбе, на которой они были на той неделе после переезда сюда.

– Они поженились по любви! – говорила она с блестящими глазами, и, казалось, насильно заставляя себя казаться веселой: Хаджер коротко смеялась, вся извивалась, не договаривала до конца фразы, все вертя и поворачивая в руках подушечку. Но, исчерпав терпение из страха перед возможным новым замечанием Сюрейи, она вдруг обернулась с дрожью на губах и гневом в глазах воскликнула:

– О-о, прошу тебя, не зажимай меня опять в тиски с самого своего приезда, Сюрейя! Я не вчера замуж вышла! Он отлично может дойти сюда сам!

Но ответ Сюрейи никто не расслышал за шумом, который привнес Фатин. В распахнувшейся двери показался супруг Хаджер с выросшим за лето брюшком. Он с большим весельем воскликнул:

– О-о! – И лицо его расплылось в широкой улыбке, покрывшись складками. Сделав два шага и переведя дух, он произнес: – Вот и вернулись ласточки!

Потом, подойдя ближе, усмехнулся:

– Но, говорят, ласточки без бури – не к добру…

Тут Сюрейя полунасмешливо-полусердито пробурчал:

– Если тебе нужна буря, нет ничего проще!

Фатин же в ответ на такую неприветливость тотчас же смеясь подсел к Сюрейе:

– Право, как хорошо, что ты приехал, Сюрейя, я очень соскучился по тебе! Душа моя, ведь когда привыкнешь к кому-то, расставаться трудно, клянусь… В доме было так скучно без вас.

И завел сладостную беседу. Суад, глядя на то, как эти двое, вовсе не любившие друг друга, теперь вот так, ни с того ни с сего, возможно с некоторой насмешкой, но все же спокойно, с притворной ласковостью беседуют, думала: «Со стороны посмотришь и подумаешь, что они друзья, но все ведь такие». Вспоминая, как Хаджер встретила ее с тем же притворством, и глядя на то, как она все еще, прильнув к уху Суад, что-то тараторит, Суад подумала: «И я тоже, я тоже такая. Иначе и жить невозможно!»

Ах, как поздно она это поняла! Но она хотела жить со всей простодушностью и дружелюбием своего сердца и до сих пор верила, что так и живет. Но сейчас она с горечью понимала, что это не так. И, во всяком случае, глядя на Сюрейю, в котором она сейчас находила противоречия, могущие вызвать возражения, Суад мысленно возмущалась этой несправедливостью, думая, что, потерпи она и постой за себя, они бы жили по-прежнему, и супруг ее тоже не стал бы нарушать своего покоя. Она не могла перестать думать о том, какая пропасть разверзнется между ними.

– Как? Значит, и это – счастливый брак? Вот он, самый лучший! А между тем самое лучшее – такое же, как и самое худшее! – говорила она. Ей нравилось в Хаджер то, что та не скрывала чувств и вела себя открыто.

«По крайней мере, она никого не обманывает, все знают, что они не любят друг друга, не хотят друг друга», – говорила про себя Суад. И ее жизнь должна была пройти так, она должна была провести ее так, зная это, замечая все, не так ли? Жизнь с этими людьми, разобщенность чьих душ теперь была ей известна, – жизнь, в которой Сюрейя был чужд прежней своей нежности и любви, – пугала ее.

Только ханым-эфенди… Да, лишь ее одну Суад любила и находила достойной уважения, и она видела, как та живет, снося все огорчения и хлопоты, причиняемые ей бей-эфенди. Видя, как она – невинная жертва – терпит его ярость и гнев, потому что он раздражается по любому поводу, и, рассердившись, он, не думая о сердце и чувствах другого, говорит первое, что приходит на язык, источая яд, лишь бы утолить злобу и причинить боль, – Суад размышляла: «Как же она все это терпит, о Аллах?»

Теперь Суад вспомнила, что и сама, будучи еще незамужней девушкой, думала, что, если попадется ей плохой муж, она не станет терпеть и молчать, как те женщины, что все сносят, – так она утверждала. Но сегодня, видя, что и сама выносит столько же, она понимала, что медленно, постепенно, терпя подобные несправедливости, как сегодня, однажды привыкнет.

«Медленно, постепенно и я стану такой же игрушкой, служанкой, лишь орудием для чьей-то злобы и услады, ничего не будет по моей воле, всегда я буду орудием для чужих желаний», – думала Суад.

Не в силах вынести этого, она хотела воскликнуть: «Нет, нет, надо найти выход… Это же невозможно!» До сих пор она так и делала, но по желанию и любви, не зная, что обманывается… Теперь же она знала…

«Разве все не обманываются? Разве счастье каждого не есть результат такого самообмана, не милость ли это – не замечать? – размышляла Суад и горела желанием: – Ах, если бы я могла обманываться, хотя бы вновь обманываться!»

Но сейчас это было невозможно, глаза ее так открылись, что она видела и замечала все вокруг.

С другой стороны, Хаджер, тыча локтем Суад и шепча у самого ее уха, показывала на своего мужа:

– Ради Аллаха, посмотри, сестрица, как лоб его лоснится, прямо как у подмастерья пекаря…

Потом, указывая на выдающуюся вперед, съехавшую на грудь голову, на шею, которая, когда он сидел, превращалась в складки между воротником и феской, с видом глубоко скрытой жалобы говорила:

– Ах, как же он мне противен, если бы ты только знала, сестрица!

Хотя Хаджер и признавалась в чем-то подобном, но раньше никогда не доходила до такого. Суад, глядя на нее, в изумлении рассмеялась. Эта молодая женщина сейчас… Эта жена человека, на фоне которого она пыталась выглядеть благородно, говорила: «Он мне противен!» Но при этом она прекрасно его выносила. Жить с такими чувствами вместе с ним, пребывать рядом друг с другом днем и ночью, терпеть его ласки – все это заставляло Суад подумать и сказать Хаджер: «Но ведь ты прекрасно с ним живешь!»

Но разве и она не будет жить с Сюрейей? Разве и она не будет такой же, как прежде, женой Сюрейи? Она была так и сильно обижена, ранена в самое сердце, что уже не считала это возможным. В ней была обида, восстававшая против этого, и ей хотелось воскликнуть: «Нет, нет, теперь все кончено!»

– Бей-эфенди! – раздался голос, и все встали. Суад смутилась, вновь оказавшись в присутствии того сурового седобородого человека. Бей-эфенди, взглянув исподлобья с безразличием на расшаркивающихся, пробормотал:

– О-о, машаллах! – Затем тотчас же повернулся к жене: – Давай-ка поужинаем поскорее… Ладно?

Остальные стояли молча.

– Ладно, ладно! – ответила ханым-эфенди и вывела его.

И Суад, думая, что вся ее жизнь будет проходить так, горько плача вспомнила о своей жизни на ялы, о той прекрасной жизни прошлым летом, о той чистой и свободной жизни, – сейчас даже те тревожные времена казались ей желанной, милой жизнью, по которой она скучала.

Фатин, только что скромно беседовавший в прихожей, с приходом бей-эфенди стал смелее и, чтобы угодить ему, утирая платком усы туда-сюда, бросая тревожные взгляды из-за очков, чтобы увидеть эффект от своих слов, произнес:

– Странно, ей-богу! Я-то думал, вы переменитесь и все такое… Ан нет! Смотрю – вы вернулись такими же!

Сюрейя остановил его презрительным взглядом:

– То есть как «переменитесь»?

Фатин, довольный течением беседы, с гордостью промолвил:

– Я думал, вы станете старше, вырастете, ну или что-то такое. – И, смеясь, взглянул на бей-эфенди.

Тогда Суад увидела, как глаза Сюрейи вспыхнули тем безобразным взглядом, каким он смотрел на нее на ялы, за столом.

– На вашем месте я бы из кожи вон лез! – зло ответил Сюрейя, и из него вновь потек тот яд, что был и на ялы.

«Вот бы Неджиб был здесь, – подумала Суад с замирающим сердцем. – Но в этом доме, где все с тысячей ужимок следят друг за другом, даже одно его присутствие было бы опасно!»

После ужина они немного посидели вместе, но потом Сюрейя поднялся и взглянул на Суад, словно говоря: «Ну, пойдем!» Суад нужно было последовать за ним, и, идя, она с глубокой тоской чувствовала, что не сможет жить ни с ним, ни среди этих людей, что пресытилась всеми ими. Она размышляла, что жизнь ее все же связана с этим человеком и что, если он захочет, он силой заставит ее делать то, что пожелает, как заставил приехать сюда. Все эти мысли занимали голову молодой женщины, пока она шла, растерянная и изнуренная, желая умереть.