После полудня Суад играла на пианино новые мелодии, ноты для которых Неджиб привез утром из Стамбула – «Ирис» Масканьи и «Тоска» Пуччини. Вот уже два часа она билась над сложными пассажами, в то время как Сюрейя, под впечатлением от их ночных рыбалок на луфаря, перебирал блесны. Неджиб же погрузился в недавно вышедший роман Эдуара Рода «Посреди дороги», но уже пятнадцать минут не переворачивал страницы, полностью забывшись.

Сюрейя, как часто бывало с ним, внезапно нарушил тишину вопросом:

– Суад, а где твоя няня?

Суад наклонилась вперед, будто всматриваясь в ноты, и ответила, не поднимая головы:

– Не знаю. Должно быть, внизу. Когда я играю, она же никогда здесь не остается.

– Кажется, и мне так надо, – пробормотал он с усмешкой. – С таким развитием событий…

Это был дуэт Тоски и Каварадосси из третьего акта «Тоски». Первые такты звучали неровно – то сбивался ритм, то путались ноты, но после многократных повторений мелодия наконец обретала гармонию и лилась так, как было задумано.

Небольшие музыкальные фразы, повторяясь, уже запечатлелись в сознании Неджиба, и когда Суад начала играть все произведение как надо, с самого начала, он невольно воскликнул:

– Ох!

Суад повернула голову, искоса взглянув на него:

– Прекрасно, не правда ли?

Сюрейя, все еще занятый блеснами, поднял глаза:

– Удивительно! Как это может нравиться, право, не понимаю. Ради Аллаха, что в этом такого прекрасного?

Не дождавшись ответа, он продолжал, не отрываясь от своего занятия:

– Хотите знать, на что это похоже для меня?

– Позволь мне угадать. – Неджиб, смеясь, перебил его. – Это обычное дело у тех, кто не любит музыку. Ты хочешь сказать, что мы, не понимая ее, делаем вид, будто она нам нравится? То ли из снисхождения, то ли чтобы казаться знатоками – что-то в этом роде, да? В общем, мы неискренни.

– Ого, ты сразу перешел к крайностям! Я лишь хотел сказать, что вы любите эту музыку не потому, что она прекрасна, а потому, что так положено, потому что музыка эта знаменита…

Неджиб снова рассмеялся:

– Все равно выходит, как я сказал. Ах, Сюрейя, если бы ты хоть раз почувствовал!

Суад, привыкшая к равнодушию мужа к музыке, не обращала на этот разговор внимания, полностью отдавшись исполнению, стараясь передать всю яркость и душу произведения. Неджиб слушал, завороженный.

Наконец он встал, наклонился и взглянул на ноты. Пьеса начиналась словами «O dolci mani…» – «О, сладостные руки…».

– Ах, эти нежные руки! – прошептал он. – Боже, как прекрасно! Как же прекрасно!

Сюрейя, качая головой, улыбнулся:

– Ну уж это ты явно произнес только потому, что это я сказал!

Неджиб, слегка раздраженный, вынужден был пояснить:

– Это, как если бы человек, никогда не слышавший, к примеру, сузинака[25], чьи познания в музыке не простираются дальше ушшака[26] вроде «Яндым атешлере эйвах» или «Хер не мюмкюнсе сана эттим федаи»[27], стал бы утверждать, что не любит серьезные произведения…

Он привел несколько примеров, пытаясь объяснить:

– Видишь ли, если человек не слушает, если его ухо и душа не привыкли к этим мелодиям…

– Но я ведь их слушаю! – резко ответил Сюрейя.

Неджиб на мгновение замялся, потом улыбнулся – той снисходительной улыбкой, какая бывает у людей, уверенных в своей правоте. Сказать Сюрейе: «Твоя душа не слышит», – было бы слишком жестоко. Вместо этого Неджиб привел сравнение:

– Конечно, здесь многое зависит от вкуса и характера. Это как твоя страсть к рыбалке… У каждого есть свои душевные склонности и способности.

Пока они спорили, Суад испытывала мучительное чувство. Она понимала правоту Неджиба, но сердцем сочувствовала мужу – ей было тяжело видеть, как он, равнодушный к возвышенности музыки, унижается перед всеми, выставляя напоказ свою любовь к рыбной ловле.

Неджиб вдруг подошел к пианино и начал перебирать ноты:

– Ага, вот! Я найду мелодию, которая тебе понравится! Не одну – пять, десять… Потому что ты ее слышал, и для нее не нужно особого музыкального слуха. Помнишь, когда мы ходили в «Конкордию»[28], там была одна бледная, болезненная блондинка, которая ее пела. – Он положил перед собой ноты и стал напевать: – «Санта Лючия… на моей лодке…»

Суад, страдая, повернулась к пианино. В ее глазах читалась мольба: «Довольно, хватит!»

– Может, выйдем на прогулку? – сказала она. – Разве мы не собирались сегодня гулять?

Затем она заговорила о приближающейся зиме, о том, как они запрутся дома, когда она окончательно наступит:

– Похоже, в этом году зима придет рано – только взгляните на небо!

Увидев, что Сюрейя занят и не отвечает, Суад взглянула на Неджиба. Тот молча кивнул в сторону ее мужа, перекладывая решение на него. Тогда Суад повторила вопрос, и Сюрейя, делая вид, что как раз заканчивает свое занятие, ответил:

– Еще пять минут, и я буду готов.

Погода стояла неопределенная – ни ясная, ни пасмурная. Утром подул румелийский [29] ветер, затем сменившийся на лодос [30]. То набегали тяжелые тучи, сулящие дождь, то в разрывах облаков появлялись обширные голубые просветы, и солнце на мгновение озаряло землю. На противоположном берегу, над полями, тени облаков медленно плыли, то опускаясь вниз, то вновь поднимаясь, повинуясь переменчивым воздушным течениям. Порой казалось, будто тяжелые зимние тучи нависли над Бююкдере темной массой, но в следующий миг солнечный луч уже согревал окрестности теплым светом. Все вокруг замерло в безветрии – ни движения, ни звука. Часть моря, закрытая облаками, поблекла, тогда как дальние участки, залитые солнцем, казались застывшими в ожидании чего-то. По направлению к анатолийскому берегу вода незаметно переходила в голубизну, отражая малейшие очертания берега с фотографической точностью. Лишь теплый морской воздух, утомленный собственным бездействием, лениво струился над водой.

Они хотели отправиться на лодке, но опасались дождя. Сюрейя, указывая на тучи над Бююкдере, говорил, как быстро они могут превратиться в яростную бурю. Но теперь солнце, скрываясь за облаками, оставляло после себя лишь унылую тень, а природа затихала в тоскливом ожидании. Свинцовые отражения облаков на воде казались лишенными всякого блеска.

«Эта погода не сулит ничего плохого», – решили они. К тому же небо со стороны азиатского берега оставалось чистым и голубым, словно в майский день.

Все трое сели в лодку. Казалось, будто они плывут по озеру – так приятно было ощущать это меланхоличное спокойствие моря, дарующее чувство возвышенности и уединения. Лодка бесшумно скользила по воде, а вокруг царила такая тишина, что ни небо, ни море, ни земля не нарушали ее ни малейшим движением. Погруженные в поэтическое созерцание, они наслаждались прогулкой.

По мере того как они выходили на простор Бююкдере, перед ними открывалась вся долина. Вдали виднелись арки плотин, за ними – цепь холмов, волнами убегающих к горизонту. Горы, окаймляющие долину, постепенно понижались и расходились в стороны, а деревья, представлявшие все оттенки зелени, создавали пейзаж, способный занять взгляд на долгие часы.

Море, от здешних берегов бухты Бейкоз до дымящегося горизонта Черного моря вдали, оставалось столь же безмолвным и меланхоличным. Но в нависших над ними тучах, громоздившихся, словно горные хребты, готовые с грохотом обрушиться вниз, в этих новых волнах дымчатых отсветов и оттенков, чувствовалась такая мрачная угроза, что вся долина – даже море, увенчанное еще синевой небес, – казалось, замерла в испуганном ожидании, сжимаясь от тревоги и затаенного страха.

Неосязаемая, едва уловимая дрожь пробегала по воде; мрак сгущался, расползаясь все шире, и пейзаж постепенно превращался в пугающую темноту, медленно затмевавшую беззаботную голубизну анатолийского берега. В этой тишине, в этом интимном полумраке, напоминающем сумрак гостиной, витала неопределенная тревога, смутное беспокойство.

Охваченные одновременно чувством безопасности и уверенности в том, что даже если гроза придет, ничего страшного не случится, и сладостным трепетом ожидания, они предвкушали не ужас бури, а лишь наслаждение от предстоящего дождя. Лодка замерла. Отражения весел застыли на зеркальной поверхности.

И в этой атмосфере, пробуждающей потребность укрыться в надежном пристанище, Неджиб смотрел на Суад – ее глаза, влажные от грусти и романтики, были устремлены вдаль – и видел в ней такую красоту, какой не встречал прежде. Его страсть внезапно вспыхнула с новой силой, достигнув предельного накала. По учащенному биению сердца, по тому, как оно бешено стучало при одном лишь взгляде на нее, он понимал, какими неразрывными, какими страшными узами привязан к ней.

Чтобы усилить это чувство, он всматривался в малейшие черты лица Суад, желая еще больше ощутить силу ее притяжения, разжечь в себе этот огонь до такой степени, чтобы умереть от него. Ему казалось, что именно в такие моменты он испытывает самое страстное счастье.

«Только в эти часы я по-настоящему живу», – думал он, вспоминая все предыдущие годы, прожитые в погоне за наслаждениями.

Ах, как же он любил ее! Даже самые незначительные вещи, связанные с Суад, становились для него предметом поклонения. Он находил в своем сердце слабость и привязанность к ее пуговицам, складкам блузы, тонкости швов, крошечным застежкам на рукавах – словом, ко всем этим мелочам, ничтожным для других, но вызывавшим в нем все новые волны обожания. Каждая из этих вещиц по-своему пленяла его.

Но что поистине убивало его – так это глаза Суад. Когда он, желая испытать то сладостное чувство изнеможения, которое так пугало и влекло его, размышлял о том, как прекрасна может быть погибель, – он терялся в изумлении. Эти глаза, ах, эти глаза! Разве можно определить их цвет? Неджиб не мог смотреть на них достаточно долго, чтобы разобрать цвет ее глаз. Смотреть было невозможно, особенно если их взгляды встречались – и всякий раз, когда он бросал взгляд на Суад, оказывалось, что ее глаза уже устремлены на него.

Мгновенное столкновение взоров… Тогда эти глаза, подобные черным алмазам, подобные темному пламени, жгли его своим взглядом, в котором странным образом смешивались и пленительная власть, сжигающая волю, и упрек, и обожание, и тоска, и радость. Все это создавало впечатление неясного, но непрерывного мерцания, дрожи, горения – и тот, кто встречался с этим взглядом, пылал страстью, убежденный, что нет в жизни иного наслаждения, но в то же время чувствовал себя ошеломленным, изможденным.

Ах, какие бури бушевали в душе Неджиба, какие порывы, готовые в любой миг лишить его сознания, таились в этом темном, глубоком сиянии ее глаз, то черных, то темно-карих! Если бы он не сдерживал себя, он бы закричал. Он не мог посмотреть на Суад, даже если бы попытался – этот страстный взгляд жег и плавил душу. И потому сам процесс созерцания становился для него недостижимым блаженством.

Тот же трепет, те же оттенки радости и тоски продолжали играть в ее чертах. Кожу Суад нельзя было назвать ни белой, ни светло-желтой – но эти смугловатые, едва уловимые оттенки, тонкость линий, выразительность, особая значительность, придаваемая каждому взгляду, сводили его с ума.

Волны ее каштановых волос, оставляя лоб открытым, ниспадали по бокам до бровей. То, что Суад иногда поправляла их легким, уверенным движением руки, выдавало ее желание сохранить их именно в таком положении. А основная масса волос темно-каштанового цвета была собрана на затылке в тугой пучок. Неджиб мог часами смотреть на них, думая, что здесь скрыты все его мечты, все его счастье – и что если когда-нибудь он потеряет сознание, опьяненный их дурманящим ароматом, то это и будет его счастливым концом.

А потом его взгляд скользил ниже, к губам – их приглушенный, гвоздичный оттенок, влажный оттенок упрека, игривое, капризное выражение – все это завораживало его. Когда Суад улыбалась, обнажая зубы, все эти оттенки множились в сотни раз, достигая самых глаз – и в этой улыбке ее душа казалась такой озорной, такой радостной, что в этот миг становилось совершенно ясно, почему Суад была столь любима и достойна обожания.

Но более всего пленяли Неджиба ее руки. Эти руки, мягкие и прозрачные, с тонкой белизной кожи, сквозь которую просвечивали голубоватые жилки в причудливом переплетении, напоминали ему с грустью, что и это прекрасное создание – существо смертное, хрупкое, способное исчезнуть по тысяче разных причин. И Неджиб, охваченный неодолимым влечением, вновь задерживал взгляд на каждой линии ее тела, возвращался к рукам и, ослабленный этим чувством, с глубокой жалостью думал: «Ах, бедные мы люди!»

Ему становилось горько при мысли о том, что, даже обретя такую возвышенную женщину и любя ее, даже будучи счастливым взаимностью, человек остается игрушкой судьбы – достаточно недели болезни или несчастья, чтобы все разрушить.

«А я, напротив, не был и вполовину так счастлив – я лишь любил», – размышлял Неджиб. Он любил в самом полном, сокровенном смысле этого слова, любил до готовности умереть. Но, понимая, что одно лишь желание обладать ею уже преступно, он со вздохом думал и о тех, кого любят взаимно. Ведь и их ждут все те же беды, не так ли?

Как мучительно было осознавать, насколько смертны все мы, как созданы лишь для того, чтобы ускользнуть, исчезнуть, испустить последний горький вздох! Даже в счастье жизнь остается разрушительной силой – пожирающей, убивающей, неумолимой.

«Ах, если бы не было смерти, разве не превратился бы мир в ужасный ад?» – сжималось его сердце.

Вдруг забегали резкие, беспокойные ветерки, над морем закружились воздушные потоки.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя.

– Бежим, буря надвигается! – встрепенулась Суад.

Она смеялась короткими, легкими смешками, грудь ее вздымалась под шалью-чаршафом. Неджиб бросил на нее мгновенный взгляд – в нем было столько огня желания, что смех застыл у Суад на губах бледной улыбкой, а глаза опустились.

Лодка уже начинала подпрыгивать на волнах. И вдруг они оказались прямо под теми самыми тучами, что оставили над долиной. Ветер разыгрывал на воде маленькие вихри, сталкивая между собой волны то тут, то там. Ярость его нарастала. Потом ветер ударил уже с новой силой – влажный, могучий порыв, и перед ним по воде побежала черная дрожь, словно тень. Уши, привыкшие к тишине, теперь различали, как ветер ярится в вершинах деревьев. Тучи, внезапно разъяренные, страшные, вздымались ввысь.

– Ой, дождь! – воскликнули они.

Сперва упало несколько теплых капель. Потом дождь пошел сильнее. Вначале было видно, как каждая капля ударяется о воду.

– О Аллах, скорее, скорее, мы промокнем насквозь! – в тревоге воскликнула Суад.

Но уже через мгновение дождь хлынул с такой яростью, что, казалось, низвергается потоп. Тем не менее через три минуты они уже были у пристани.

– Вах-вах, пропал наш луфарь! – сокрушался Сюрейя, покачивая головой и глядя на небо. – Луна сегодня взойдет только после одиннадцати, а до тех пор…

Вернувшись на ялы, все сразу пошли в свои комнаты переодеваться в сухое. Неджиб же, охваченный странной, томительной апатией, даже не счел нужным менять одежду и вышел на балкон. Там, наблюдая за разбушевавшейся природой – этой зимней яростью волн и ветра, – он испытывал горькое, но сладостное наслаждение. Вскоре к нему присоединились Суад с Сюрейей.

– Какой прекрасный дождь, не правда ли? – заметила Суад, указывая на клубы пара над водой.

– Вот-вот, именно, – ворчал Сюрейя, – небесные шлюзы открылись, а нам еще на луфаря выходить…

Долго они стояли, наблюдая за потопом, низвергающимся с небес. Казалось, вот-вот улицы превратятся в бурные потоки. Море же, несмотря на ливень, оставалось спокойным, безмятежно раскинувшимся вдаль.

Среди этой тишины, среди этого натиска дыма, туч и воды, Неджиба вдруг охватило странное ощущение – будто он уже погружен в зиму, и от этой мысли он содрогнулся, почувствовав внезапную страсть к холодному времени года. После долгих солнечных дней, удушливых ночей, ослепительного неба и утомительной пыли лето наконец изжило себя. Человеческой природе, склонной к покою и лени, так соответствовала теперь эта холодная, сонная зима. Зима, что манила укрыться в теплых уголках, прижаться к печи, зима с ее бесконечными дождями, черными небесами и грязными улицами, заставляющая бояться выйти из дома до самого вечера.

Этот дождь, казалось, успокаивал Неджибу нервы, измученные долгим расслаблением, и это чувство, сливаясь с тоской по зиме, наполняло его радостью. Особенно волновал его тот первый день, когда зима по-настоящему вступала в свои права – день, когда уставшие от избытка света и тепла нервы и чувства наконец ощущали желанный холод. Тот первый зимний день, когда все спешат и толкаются под дождем, стремясь поскорее укрыться в семейном гнездышке, где можно забыть о ветре, лужах и грязи за окном, где надежно защищен от болезней и холода; день, когда двери и окна плотно закрыты, создавая уютную робость, сближающую семью, а ты спешишь к столу, где ждут жена и дети… Часы, когда над льняной скатертью струится пар от суповых тарелок, когда ты уверен, что многие дни проведешь в этом тепле и счастье… Вот в такой зимний день хочется сказать: «Черт возьми, да пусть зима приходит, если ей так хочется!» – и от этой смелости перед лицом грядущих испытаний рождается волнующее чувство покоя…

Но у Неджиба не было ни семейного очага, куда можно было бы с радостью вернуться в такой день, ни надежды на будущее. С приходом зимы ему придется уехать и отсюда – жить то в особняке, то у сестры, без любви, без друзей, без женского общества и, главное – о Аллах! – без Суад, вдали от нее, ее голоса, ее присутствия… Влачить жалкое существование…

С горьким отчаянием, готовым вырваться яростным криком, он огляделся вокруг. В медленно спускающихся сумерках он видел лишь образ Суад – весь ее изящный силуэт, мягкие округлые линии от плеч к талии, волосы, окутывающие ее как облако… Она стояла, глядя на дождь.

Его охватило желание застонать – так прекрасна она была и так… не принадлежала ему. Совсем не принадлежала…

Суад, услышав глухой стон, обернулась и увидела Неджиба, прислонившегося к креслу, кусающего платок. Непроизвольно она сделала два шага вперед:

– Что с вами?

Но тут же остановилась – на мгновение ей показалось, что он сейчас рухнет на пол, как в тот день, когда его скосила лихорадка, с лицом, налитым кровью. Однако, почувствовав, что настал тот самый опасный момент, она побледнела, сердце ее забилось. Все эти дни ее не покидал страх, что вот-вот наступит эта секунда – секунда признания, – и теперь она готова была потерять сознание от ужаса.

После долгого, тяжелого молчания Неджиб опустил платок:

– Ничего… ничего… – Потом вдруг резко повернулся, и его взгляд, полный мрачной решимости, говорил, что он готов на все: – Просто я погибаю!

И словно этих слов было недостаточно, чтобы выразить весь свой жар, Неджиб простонал:

– Ах, если бы вы знали, как я погибаю, как мучаюсь!

Суад подняла руку, будто задыхаясь; в ее взгляде была мольба, и жестом она просила его замолчать. Но Неджиб, охваченный яростью и отчаянием, уже не мог остановиться. Теперь в его дрожащем голосе звучала глубокая скорбь:

– Нет, нет, все уже кончено!.. Что толку, зачем молчать? Все кончено! Все… все…

Суад стояла, оглушенная, с пустым взглядом и сжатыми губами. Она хотела отступить, но Неджиб поднял руку в мольбе:

– Ах, не презирайте меня… Я любил вас не так – не сознавая, как… Как сестру, как мать! – Тут голос его сорвался в горьком рыдании: – Нет, презирайте! Я заслужил это!

И Суад увидела, как он, произнося эти слова, внезапно схватился за голову и, обхватив ее руками, разрыдался. Ошеломленная, с сердцем, сжатым глубокой жалостью, она молчала. Застывшая в нерешительности, она металась между сомнениями и решениями.

Сумерки сгущались. Суад, бросая на Неджиба скорбный взгляд, медленно отступила. Иного спасения она не видела. Неджиб же, наблюдая, как удаляется предмет его поклонения, с горькой ясностью осознавал, как счастье и сама жизнь медленно ускользают у него из рук.

Снаружи дождь то обрушивался яростными ливнями, то утихал в усталом покое. Неджиб не мог понять, сколько времени простоял так. Когда он поднял голову и огляделся, то осознал, что дрожит от холода в этой пронизывающей ветром ночи.

Что же он наделал? Теперь он вспоминал происшедшее. Словно пробуждаясь от тяжелого сна, он силился вспомнить произошедшее, но все виделось ему слишком размытым, неясным. Кошмар только начинал овладевать его существом. Вдруг он с ужасом представил, каким жалким и низким должен казаться в ее глазах, и понял – бежать завтра же было единственным выходом. Как он посмеет теперь взглянуть на нее? Как теперь встречаться с ней? Мысль о предстоящем ужине повергла его в отчаяние.

«Зачем, зачем я это сделал!» – корил он себя, сгорая от стыда.

Когда пришло время спускаться к ужину, он не мог поднять глаза на обоих супругов, ничего не ел и думал лишь о том, как бы сбежать, запереться в своей комнате. Сюрейя, раздраженный тем, что из-за непогоды не сможет отправиться на рыбалку, ворчал о вероятности быть запертым дома всю зиму под нескончаемым дождем. Пока он говорил, Неджиб с трудом подбирал ответы. Суад не проронила за ужином ни слова.

Неджиб, мучимый мыслью о том, какое недовольство и холодность теперь отражаются на ее лице, боялся поднять взгляд, чтобы их глаза не встретились. Но все же это случилось – и он увидел, что ее глаза словно окутаны туманом.

Мысль, что он, любя ее больше жизни, не мог ничего изменить, разрывала ему сердце. Лишь представление, что завтрашний его побег принесет ей покой, давало ему некоторое облегчение. Думая о ее страданиях, он забывал о себе.

«Лишь бы ей было спокойно», – думал он.

Ночь тянулась мучительно и медленно. Когда он удалился в свою комнату, его изнеможденный мозг, нервы, жаждущие покоя, метались среди тысячи противоречивых мыслей, не находя пристанища ни в одной из них, перескакивая с одной на другую в мучительном беспокойстве. Ах, если бы он не произнес тех слов! Теперь Неджиб понимал, что мог бы довольствоваться прежними отношениями. Но тут вновь возникали все эти «Зачем?», и при мысли о предстоящем отъезде сердце его сжималось от горькой тоски. Под утро он в изнеможении забылся тяжелым сном.

Проснувшись в полумраке комнаты, озаренной бледным утренним светом, он содрогнулся, как приговоренный к смерти, внезапно вспомнивший свою участь.

– Зачем я это сделал, о Аллах? – простонал он снова. Но теперь оставался только один выход – бежать отсюда. И он, жалкий и ничтожный, тоскуя даже по вчерашней жизни, стал собираться. Спустившись вниз, он застал супругов в комнате – оба они молчали.

– О-о, куда это ты, Неджиб? – спросил Сюрейя, а затем проворчал: – Ну да, конечно, потому что дождь!.. Но это предательство, просто предательство! Понимаешь? Что бы мы тебе ни говорили – мы правы. Раз пришла зима, лети птичка и смотри на нас с высоты? Нет уж, так не пойдет!

Неджиб слушал эти слова как шутку и сам пытался отвечать в том же тоне. Но затем эта игра привела к возражениям, и он стал извиняться за причиненное беспокойство. Голос его прерывался – он едва мог говорить, боясь, что дрожь выдаст его чувства. Ах, уехать без одного ее взгляда, без слова утешения, без взгляда прощения. Он понимал, что не вынесет этого, и, опустив голову, боясь взглянуть на Суад, которая молча занималась своими делами, все же видел только ее. И когда наконец, с грустью осознав, что пора уходить, он с тоской прощался, а потом среди продолжавшихся жалоб Сюрейи он услышал, как она подняла голову и осипшим голосом сказала мужу:

– Не навсегда же! Он ведь еще вернется.

И тут Неджиб почувствовал, как ее глаза на мгновение встретились с его взглядом, словно ожидая ответа. Ах, этот чистый свет в ее глазах!..

Неджиб выскочил на улицу с ликующим восторгом, готовый покорить весь мир в порыве своего счастья. Выйдя за ворота, он пошатнулся.

«Ах, она любит меня, любит!» – повторял он, идя по лужам.