Столь трепетно ожидаемая встреча, вопреки опасениям, прошла просто и спокойно. Неджиб, к своему удивлению, увидел Суад невозмутимой и бесстрастной. Суад же отметила, что Неджиб держался с подчеркнутой почтительностью и скромностью.

«Она не поняла!» – решил он.

«Он не заметил!» – подумала она.

Так началась их новая жизнь – внешне безмятежная, внутренне умиротворенная.

Суад ожидала от Неджиба порывистости, страстных признаний, даже упреков – и готовилась встретить это со слабостью, изнуренной необходимостью противостоять всем страстям сразу. Но вместо этого обрела неожиданную силу. Неджиб же, опасавшийся увидеть на ее губах презрительную усмешку, а в глазах – мрак отвращения, обнаружил привычное, разве что чуть более сдержанное, но безусловно доброжелательное отношение и успокоился.

В течение первой недели Суад, к собственному удовольствию, стала находить особую прелесть в почтительном, исполненном спокойного обожания чувстве Неджиба. Это не было чем-то пугающим – напротив, ее женская натура, чуткая и искренняя, воспринимала такую любовь с глубокой признательностью. Неджиб держался настолько сдержанно и так тщательно хранил свою тайну, что лишь Суад, знавшая глубину его чувств, замечала скрытый огонь в его взоре. То, как Неджиб дрожал от страха вновь потерять ее, заставлял Суад вести себя еще осторожнее, чем прежде. Эта искренняя, серьезная любовь с неожиданной силой пробудила в ее женском сердце давно дремавшую жажду быть боготворимой – не страстно, но благоговейно. Вопреки собственным ожиданиям, вместо желаемой отстраненности она постепенно, сначала с робостью и сомнениями, а затем с доверием и даже счастливой беззаботностью, стала принимать это поклонение, находя особую прелесть в том, чтобы, сознавая скрытую опасность, все же отдаваться чувству.

Неджиб же достиг пределов своих мечтаний. Спокойствие и сила духа Суад убедили его в ее неведении, и это принесло ему облегчение. Но полностью изгнать сомнения он не мог – да и не хотел, ибо сама эта неопределенность делала его счастливым. «Она знает, но делает вид, что нет», – эта мысль опьяняла его. Порой, всматриваясь в Суад, он почти готов был увериться: сравнивая с прошлым, он замечал в ней новую сдержанность, непонятную серьезность, тревожность, похожую на смущение. Ее глаза слишком быстро опускались, голос дрожал и терял уверенность, когда на нее смотрели. Эта их взаимная любовь, где уверенность и сомнение существовали в равной мере, черпая свою прелесть именно в неопределенности; эта их взаимная любовь, где тьма и свет боролись за власть, – была неповторимой, искренней и чистой.

Это счастье превосходило все их мечты и надежды. Неджиб был пленен чистотой, благородством, спокойствием и нравственной безупречностью Суад. Она же испытывала глубокую признательность за его почтительность и умение хранить тайны. В сдержанности и молчаливости Суад Неджиб находил столько загадочности и глубины, что это полностью удовлетворяло его жажду таинственности, ту страсть к бурным океанам неизведанного, ради которых он был готов пожертвовать жизнью, это наполняло его безмерной благодарностью и счастьем.

Порой его охватывали сомнения.

«Вечное ослепление и самообман! Она ничего не знает, ведь все перчатки на свете похожи друг на друга», – эта мысль причиняла ему боль. Но затем, находя скрытый смысл в молчании и тайну во взглядах, испытывая дрожь при мысли, что одно неосторожное движение может разрушить этот хрупкий мир, он предпочитал оставаться в неведении, лишь бы сохранить это счастье. Боясь омрачить свое блаженство, он готов был до конца дней жить в этом простодушии, нуждаясь в ней.

Их жизнь, начавшаяся с робкой осторожности, постепенно перешла в интимность полного взаимопонимания – подобно трепетному взгляду, который, встретив ваш осмысленный ответ, в смущении опускается вниз, полный раскаяния… Хотя их близость достигла такой степени через тысячи страхов и волнений, оба по-прежнему испытывали трепет, зная, как драгоценно и как хрупко это состояние. Это знание порождало желание лелеять и укреплять их связь, сделать ее постоянной и нерушимой.

Теперь они обрели ту внутреннюю уверенность, которая позволяла им говорить как прежде, но при этом мимолетный взгляд мог сказать больше слов, а легкое движение губ – подвергнуть все опасности. Эта внутренняя уверенность была подобна волнующемуся морю – они боготворили ее именно за эту изменчивость, за то опьянение, которое она дарила, будучи столь труднодостижимой.

И когда глаза и губы дрожали, не смея высказать того, что переполняло их сердца, на помощь приходила музыка, становясь словно бы предлогом для встречи их душ. Тогда часами говорили они о вечных любовных историях прошлого – о Фаусте, Вертере, Манон Леско, Сапфо, Ромео и Джульетте, Отелло, Аиде, – пересказывая душевные состояния героев, приписывая им свои собственные невысказанные сердечные томления, находя в подробностях этих повествований отголоски собственных переживаний.

Посреди этих бесед Суад с ужасом вспоминала о Сюрейе. Как бы она ни пыталась оправдать себя, она не могла отрицать, что стоит на краю пропасти, что ее положение по отношению к мужу – это нечто постыдное, ужасное, чего нельзя признать и в чем страшно сознаться. Но теперь, столь далекая от прежних тревог, перевернувших ее жизнь, столь плененная очарованием своих чувств, столь безвольно им преданная, она не могла долго предаваться этим мрачным мыслям.

После первой недели они снова начали выходить на прогулки. Осень навевала грусть, и они сравнивали нынешнее увядание с буйным плодородием первых месяцев. Сюрейя выражал желание остаться здесь и на зиму, и все охотно соглашались, особенно Суад, которая теперь содрогалась при мысли о возвращении в город.

Сюрейя живописал:

– Тогда все эти поля, луга и холмы будут принадлежать только нам! Мы сможем бродить целыми днями, не встретив ни души. Никакой фальшивой суеты, экипажей, нарочитого шума – одно лишь наслаждение уединением. В дождливые дни, конечно, придется сидеть дома, но первые солнечные лучи покажутся нам предвестниками весны. Мы будем ходить по мокрой траве, по молодой зелени, промочив ноги до нитки…

И вдруг восклицал:

– А снег! Разве есть что-то прекраснее прогулок по снегу?

Он рассказывал, как снег, кружась в туманной дымке, заволакивает Босфор, а из их трубы поднимается тонкая струйка дыма, словно бросая вызов буре; как они вернутся с мороза с замерзшими лицами и руками – а дом встретит их теплом, уютом и радушием.

Неджиб слушал эти слова, словно оглушенный ударом. Где же будет он сам, когда все это свершится? Когда однажды настанет день покинуть эту жизнь, оставить все? Мысль о жизни без Суад наполняла его такой горькой сиротливостью, что он чувствовал себя совершенно разбитым. Он повернул голову и взглянул на Сюрейю в его цветном фланелевом костюме – чистого, красивого – и с ядовитой ревностью подумал: «А этот человек ею владеет, и он останется с ней до смерти, будет с ней всегда…»

Ах, если бы он встретил Суад первым!.. Ибо теперь он уже не думал, что был бы таким же, как Сюрейя. Он верил, что рожден был любить именно ее, что его любовь – не просто сильное увлечение, но тайна мироздания, разгадка бытия. Перед этой великой любовью умолкли жалкие сомнения и пессимистические муки. И даже в этой безмолвной, непризнанной любви, только в ней одной, он был счастливее, чем кто-либо.

Но вскоре – завтра, послезавтра, через месяц – все же придется оставить все это, расстаться с Суад, жить без нее. И ради чего, о Аллах? Теперь не только та невыносимая жизнь, которую он ненавидел, но даже самая прекрасная и достойная зависти жизнь казалась ему пыткой. Мысль о существовании без Суад ужасала его, он не мог представить себе такой жизни.

Однако это было необходимо. Так требовали все законы общества и морали. Поступить иначе значило бы растоптать человеческие установления. Он и так уже опоздал – люди теперь вправе были назвать его предателем. Но, ах, как ничтожны были все эти соображения перед его счастьем! Да и чего еще от него хотели? Разве недостаточно того, что он сдерживал порывы своего сердца, обуздывал душу, которую природа и творение – силы, несомненно, в тысячу раз выше всех этих правил – связали по рукам и ногам? Какое право имели они разрушать его жизнь, губить великую любовь? Он скрывал свои страсти и желания, бушующие в ночных глубинах его души как яростный ураган. Чего же еще они хотели?

Все эти мятежные мысли мгновенно стихали, когда наступало время сомнений в том, разделяет ли Суад его чувства. Тогда он видел все с беспощадной ясностью. Он удивлялся, как мог быть счастлив все это время. Он любил жену своего друга – жену того золотого сердца, что раскрылось перед ним по-братски! И она все поняла, ибо ни одна женщина не может не почувствовать подобного обожания, как бы тщательно его ни скрывали. Ни одна женская душа не останется равнодушной к огню желания, горящему в глубине глаз, дрожащему на губах.

Значит, она знала. Но принимала ли? Соглашалась ли с этим? Понять это было невозможно. Если и не холодным, то лишь учтивым можно было назвать ее отношение, которое поддерживало его жизнь. И сам он, жалкий человек, принимал это за счастье, даже порой – за любовь, неужели? А завтра… да, завтра придется отказаться и от этого. Оставить даже это – эти чистые глаза, благодатный воздух этой жизни, чтобы влачить одинокое, безрадостное существование. И это он называл счастьем?

Вдруг вся его жизнь предстала перед ним бесконечной пустыней. Его охватила смертельная усталость от бытия. «Не настал ли час?» – подумал он, ибо всегда считал, что непременно покончит с собой.

Столько огня в душе, столько красоты, пленяющей его, столько страсти и тоски – и при этом жить, как все, благополучно и спокойно, чтобы однажды просто умереть, – казалось ему немыслимым.

«Ах, почему я не умер тогда от тифа?» – эти мысли терзали его.

Но вдруг в памяти прозвучал голос Суад, напомнивший ему о двадцати днях счастья – таком, о каком, он думал, не смеет мечтать ни один человек. И он счел себя неблагодарным за эти воспоминания.

«Раз уж смерть неизбежна, умереть будет не трудно», – прошептал он. Умереть ради ее чистоты, чести, благородства – с благоговением и преклонением – казалось ему величием, особым уделом, недоступным другим.

Вдруг Сюрейя воскликнул:

– Смотрите, опять дождь!

По небу, еще недавно ясному и безмятежному, стремительно неслось облако, отдаленно напоминавшее дым. Капли, словно спелые плоды, лениво шлепались на землю, вздымая легкую пыль на размякшей дороге. Внезапно налетевший ветер принес свежий запах земли, омытой дождем.

– Бежим, бежим! – закричали они.

Пока дождь лил как из ведра, влажная дорога дышала ароматом земли, даря ощущение освобождения.