Сперва на висках Суад выступил холодный пот, затем жгучий жар охватил ее, и пульсирующая боль пронзила голову. С глубочайшим отвращением размышляла она о том, как подлы и грязны были эти намеки. Даже не вслушиваясь в слова няни, она невольно согласилась с ее режущим ухо советом: «Не нужно подавать повода». Но как не подавать? Что, собственно, они делали не так? Разве она проявляла к Неджибу больше внимания и сердечности, чем следовало? Неужели и этого достаточно для подобных пересудов? Внезапно ее осенило: «А если и он так подумает?» Значит, и Сюрейя мог допустить подобные мысли? Однако тут же успокоила себя – она не считала мужа способным опуститься до такой низости.

До сих пор она всегда защищала Хаджер перед всеми, но теперь чувствовала, что отныне не сможет это делать. В ней Суад обнаружила нечто отвратительное, змеиное. Ни от кого, а уж тем более от Хаджер не ожидала она подобной подлости. Каким же надо быть испорченным, чтобы находить и извлекать яд из мелочей и таких совершенно невинных вещей!

Эти грязные слухи, казалось бы, должны были позабавить ее на несколько часов, после чего отправиться в небытие. Но теперь Суад понимала – брошенная тень сомнения делала ее дальнейшую жизнь с присутствием в ней Неджиба трудной, почти невозможной. Сама мысль, что другие могут поверить этим сплетням, приводила ее в ужас. Отныне она уже не сможет вести себя с Неджибом с прежней естественностью и простотой. После таких слов, в такой прежде чистой жизни… И к людям, способным порождать подобные слухи, а затем бездумно в них верить, внутри у нее кипела бешеная ненависть.

Теперь Суад не смела ни думать о нем, ни произносить его имени, даже боялась, что муж заподозрит ее радость от ожидания, – и тогда, вспоминая, как эти тревоги нарушают ее покой, с тоской восклицала: «Ах, как жаль!»

Значит, отныне ее с Неджибом жизнь совершенно переменится, и, быть может, он даже перестанет бывать у них. Эта мысль терзала ее. Потом она удивилась, что придает этому такое значение. А между тем Неджиб должен был приехать уже через день, и они с Сюрейей уже условились не отпускать его. Стало быть, теперь Суад надо было придумать способ мужа отказаться от этого намерения.

Да и все то время с тех пор, как появились эти тайны от мужа, эти расчеты, эта борьба за устройство их существования, она пребывала в изнеможении. Прежняя, обычная жизнь, к которой она привыкла, превратилась теперь в какую-то фальшивую, поддельную, где надо было сохранять тот же внешний облик, а внутри – вечно бороться, и отныне к этому примешивались причины еще горестнее прежних.

Между тем Суад не могла скрыть от себя, что не остается равнодушной к разрушению их с Неджибом жизни. Неджиб веселил их с Сюрейей, объединял. Особенно приятны были музыкальные вечера – мелодии, что он для нее разыскивал, все эти мгновения, ласкавшие ее надежды посреди нынешней невыносимой жизни, – все это теперь должно было исчезнуть. А это было необходимо: если хоть слово дойдет до Сюрейи, если он поверит слухам, – ей придется навсегда со всем этим проститься.

– Бедный Неджиб! – шептала она. Как же бы он огорчился, узнав, что о них говорят такие мерзости, тогда как он сам ни о чем не подозревал! То, что от этого удара пострадали лишь они двое, пробуждало в ней странную жалость и привязанность к нему – словно они стали сообщниками в общем горе.

Она тщетно ломала голову, как бы не удерживать Неджиба надолго у них в гостях – не столько от отсутствия решимости, сколько от недостатка душевных сил принять это решение. Даже когда настал день его возможного приезда, она все еще не знала, что делать. С трепетом всматривалась она в каждый пароход, думая: «Вот сейчас он прибудет, именно на этом пароходе». И все же, когда вечером Неджиб так и не появился, Суад почувствовала облегчение. Еще и потому, что Сюрейя уехал в Стамбул и ее мучила мысль: «А вдруг Неджиб приедет в его отсутствие?»

Молодая женщина злилась на себя за эти опасения, твердила, что ее чистота и невинность не дают никаких оснований для страха – но боялась по-прежнему.

Сюрейя вернулся последним пароходом и выглядел совершенно изможденным. Суад встревоженно взглянула на него.

– Ах, Суад, несчастье! – после долгого молчания вырвалось у него.

– Что случилось, ради Аллаха? – Она вся похолодела.

Он замялся:

– Неджиб…

Сердце Суад бешено забилось, глаза расширились от ужаса.

– Что с ним? Несчастный случай?

Нет, хуже… Три дня Неджиб на виноградниках боролся со смертью – у него тиф.

Сюрейя, вытирая пот, с глубокой скорбью рассказывал:

– Ах, Суад, если бы ты только видела…

Оказывается, Сюрейя провел у его постели четыре часа – Неджиб не узнавал его, лежал как мертвый. Уже два дня он в беспамятстве, не узнает никого, у него сильнейший жар.

Пока он говорил, Суад слушала, прислонившись к стене, вся охваченная нервной дрожью – так бывает при страшных ударах судьбы.

Сначала Неджиб почувствовал легкое недомогание, но не придал этому значения. Позавчера, встав из-за стола, на лестнице рухнул ничком. Его подняли, он был без сознания. Врача не было, лишь через день смогли найти доктора. Осмотрели, оказалось, тиф…

Сюрейя, рассказывая, то и дело восклицал:

– Ах, если бы ты видела его, Суад, если бы видела… Каким он стал всего за три дня! – И наконец добавил: – Все только и ждут… Каждую минуту ждут его смерти… О Аллах, зачем я вообще туда поехал?

Суад, раздавленная, безмолвствовала, не в силах пошевелиться. Рядом с искренним горем мужа ее сердце разрывалось между состраданием к Неджибу и растерянностью – что же теперь делать? Сюрейя бормотал что-то о болезни, о бренности жизни, вновь и вновь возвращаясь к тому, как изменился больной за эти дни.

– Лучше бы мне было не видеть этого… – все твердил он.

Врачи определили критический срок: если переживет – значит, выкарабкается.

– Но как он выдержит три недели в таком состоянии? Ах, пропал наш Неджиб, пропал! – причитал Сюрейя.

Пока он говорил, Суад, словно размышляя о чем-то далеком и неясном, с горечью осознавала, насколько жалки и низки были те мысли, что занимали ее последние три дня, когда вокруг – смерть и страдания. Всю ночь супруги провели в горе и тревоге. Их и без того давно уже лишенные прежней легкости разговоры в этот вечер были особенно тягостны и печальны. Мысль, что в любой момент может прийти роковое известие, наполняла их души скорбью и мучительным беспокойством.

Хотя Сюрейя решил больше туда не ездить, Суад, движимая чисто женским порывом дружбы, горела желанием немедленно броситься в усадьбу, на виноградники – быть может, чем-то помочь. Но перед решимостью мужа она не осмеливалась высказать свое желание. Чувствуя, что не сможет здесь жить от тревоги и горя, что каждое мгновение ожидания роковой вести будет для нее пыткой, она хотела во что бы то ни стало быть у постели больного, разделить с ним последние часы, если уж суждено случиться худшему.

Мысль о Неджибе, брошенном умирать среди суеты Хаджер и забот ханым-эфенди, терзала Суад. Она видела в этом свой долг – и злилась на себя, что не может выказать всю силу охватившего ее порыва, всю жгучую боль своего сердца.

Ах, неужели даже сейчас она думает о той жалкой клевете, о той грязной лжи?..

Это была мучительная и тягостная неделя, полная борьбы и тревог, лихорадочных сомнений и терзаний. Сюрейя, вопреки своему обыкновению – как не раз замечала Суад – пренебрегать даже тем, что его живо интересовало, теперь с каким-то странным равнодушием твердил:

– Если бы что-то случилось – нам бы сообщили…

И не соглашался ехать. А ей хотелось крикнуть:

– Но ведь это ты сам рассказывал, сам плакал! Не ты ли два дня назад твердил, что не выдержишь? Почему же теперь ты так спокоен?

Она готова была произнести эти слова вслух – и с ужасом замечала, как его холодный, вопрошающий взгляд, тусклый от какого-то смутного подозрения, останавливается на ней. Она боялась, что ее волнение слишком заметно. Если Сюрейя увидит, что она не в силах сохранять хладнокровие, что так сильно интересуется состоянием Неджиба, не зародится ли в нем та самая мысль, которой она так пугалась? Но не находя причин для этой тревоги, Суад спрашивала себя:

– Неужели там действительно что-то происходит? – И сомневалась: – Разве можно назвать такие отношения любовью?

Суад оправдывала сама себя: разве не естественно проявлять участие к больному? Разве это не чистое, невинное чувство? И все же мысль, что любой, кроме нее, узнав о такой степени ее тревоги, мог бы справедливо заподозрить нечто большее, повергала ее в отчаяние.

– Что же мне делать? Это же катастрофа… Но ведь я невинна! – измученно твердила она про себя. И в этом изнеможении, чувствуя, что падает в какую-то бездонную пропасть, взывала: – О Аллах! Аллах, что же мне делать?

То была странная борьба – то отчаянная слабость, то страшное напряжение воли. Точно камень, сорвавшийся в бурное море, она то безвольно погружалась в пучину отчаяния, то вдруг находила в себе бешеные силы сопротивления – но камень неудержимо падал вниз, разрывая все преграды, с лихорадочной поспешностью погружаясь все глубже – прямо в самое ее сердце.

Спустя неделю пришло известие о том, что состояние больного не изменилось, и оставалось ждать срока, указанного врачами.

– Значит, все не так страшно, как мы думали, – сказал Сюрейя, – дай Аллах, чтобы…

Но Суад, раздраженная его внешним спокойствием, не нашла в этой новости утешения. Мысли о Неджибе, лежащем в том состоянии, что описал Сюрейя, лишали ее покоя. Сначала она думала, что тревога исчезнет вместе с болезнью, но иногда наступали такие мгновения, когда ей казалось, будто Неджиб теперь навсегда вплетен в ее жизнь, словно между ними образовалась неразрывная связь. Иногда эти мгновения растягивались – тогда ее охватывал страх, она дрожала и старалась не думать.

Под конец той недели ей приснилось, будто Неджиб умер, а она в жутком горе рвет на себе волосы и рыдает над его телом. О, это был ужасный сон! Бесконечная черная ночь… Неджиб мертв, лежит перед ней, а она всем существом своим кричит: «Неджиб! Неджиб!» – и этот стон полон такой скорби… Проснувшись, она почувствовала себя разбитой, будто упала с высоты. Она продолжала беззвучно рыдать, но слез не было – лишь стиснутые челюсти и виски, мокрые от горячего пота. Вдруг пот остыл, став ледяным. Не понимая почему, она не могла совладать с рыданиями – тот крик, тот вопль «Неджиб! Неджиб!» все еще звучал внутри нее.

Этот сон совершенно измотал Суад. Она дрожала, понимая, что все серьезнее, чем казалось; нервы были расшатаны болезненной мнительностью – следствием и потрясения от болезни, и той злосчастной фразы Хаджер, которую невозможно забыть. Теперь она боялась ехать туда – страшилась, что вид Неджиба окончательно подкосит ее.

И вот Сюрейя объявил:

– Завтра поедем на виноградники!

Отказаться было невозможно – пришлось бы объяснять причину, а это могло все раскрыть. К тому же, признав это испытанием для своего сердца, Суад, повинуясь душевному порыву, стала торопливо собираться. Уже сейчас сердце ее бешено билось, уже сейчас она боялась.

Это посещение стало мучительным, невыносимым испытанием. С упорной нервирующей дрожью, смертельно бледная, изможденная, она вошла в его комнату. Увидев Неджиба – избавившегося после трех недель коварной болезни от страданий, но сильно похудевшего и истощенного, с желтыми глазами и лицом, застывшим в гримасе вечной муки, – она стиснула дрожащие губы, чтобы не разрыдаться. Пока другие что-то говорили, желали ему здоровья, она молчала, боясь тут же разрыдаться и слушая все слова сквозь шум в ушах…

– Ах, бедный Неджиб, бедный Неджиб! Но ты спасен, вот что главное! – воскликнул Сюрейя.

Неджиб слабым, изменившимся от болезни голосом ответил:

– Да, спасен… Но… – Он безнадежно махнул рукой, желая показать, что все кончено, а в душе желал: «Ах, если бы уж совсем покончить!»

После долгого сопротивления болезни теперь, в присутствии Суад, его вновь охватила слабость, желание растаять и немедленно умереть. Он так страстно желал ее видеть, так искал, так ждал, так был поглощен мыслями о ней, что думал – ее появление принесет ему счастье. Но вот Суад здесь, а он вновь ощущал свою неизлечимую боль, свою увечность и несчастье, и это повергало его в отчаяние.

Суад, его светлый ангел в часы лихорадки, утешительный свет во тьме, Суад, которую он во время болезни видел лишь смутным силуэтом, различая только ее волосы и глаза, – теперь была здесь, рядом. Неджиб ждал ее, ждал бесконечно, боясь умереть без последней встречи. Как же он мечтал в последний раз увидеть ее, сказать: «Ах, как ты прекрасна, как возвышенна, ты дала мне вкус к жизни, ты – ангел!» – и умереть. Последние дни, когда миновал срок, назначенный врачами, он ждал, страдал, не смел спросить снова, и вот, услышав: «Сюрейя приехал!», не смел надеяться, что и она приехала вместе с ним. И когда Неджиб увидел ее, радость его была столь велика, что превратилась в боль. Ему страстно хотелось тут же произнести те самые слова…

Вокруг все говорили, но о чем? Неджиб и Суад ничего не могли сказать друг другу. В комнате то и дело кто-то появлялся: Хаджер входила и выходила, бросая двусмысленные фразы в адрес Суад, ханым-эфенди рассказывала о болезни Неджиба, сам же Неджиб объяснял, как почувствовал первые симптомы болезни. Суад, опершись на его изголовье, слушала рассеянно.

Наконец Неджиб, обращаясь к хозяйке, произнес:

– Спасибо вам, вы, как родная мать… – И добавил что-то о Хаджер, назвав ее сестрой.

Ханым-эфенди покачала головой:

– Что вы, что вы! – затем улыбнулась: – Благодарите лучше ту дамскую перчатку, что была у вас под подушкой!..

Суад сжалась от непонятного ей самой мучительного чувства. Она увидела, как Неджиб побледнел и окаменел. Он не мог вымолвить ни слова, словно задыхался, лишь беспомощно сделал отрицательный жест рукой. Ханым-эфенди тем временем рассказывала, как обнаружили перчатку, а Хаджер с детской бесцеремонностью вытянула руку и, вытащив ту самую перчатку, воскликнула:

– Вот она!

Это потрясение было для Суад столь внезапным и сильным, что в затуманившейся голове застучало так, что казалось, сейчас она лишится чувств. Даже сидя, Суад едва держалась и дрожала, думая: «О Аллах, а если бы Сюрейя был здесь!» Вокруг продолжались разговоры, Хаджер смеялась, и сама она, кажется, даже что-то отвечала, но ощущала себя в этот момент совершенно безучастной, будто и сама жизнь, и слова, которые она произносила, принадлежали не ей. Все происходило будто за пеленой предобморочного состояния.

«Значит… так значит… – стучало у нее в висках. – О Всевышний! Так это он взял перчатку!»

Мысли путались, страх и какое-то странное счастье боролись в ней с такой неистовой силой, что она боялась не выдержать. Эти чувства переплелись воедино, и она уже не могла отличить одно от другого. Ее охватила такая изматывающая слабость, что оставалось лишь бежать, чтобы, оставшись в одиночестве, собраться с мыслями. Но уйти незаметно не удалось, и перед тем, как уйти, ее ждал новый удар: зашла речь о выздоровлении Неджиба, и он с улыбкой объявил, что переедет поближе к ним с Сюрейей – в Тарабью.

Тут Сюрейя вдруг вспыхнул, заговорил резко и раздраженно, грозясь более не знать Неджиба, если тот не поселится в Йенимахалле. Суад же, дрожа, думала: «О Аллах, что же теперь будет?» И когда Неджиб наконец сдался, пробормотав: «Ладно», она почувствовала себя окончательно разбитой.

Ей хотелось крикнуть Сюрейе: «Да что ты делаешь?!» Но видя его упорство, Суад хотела добавить: «Ты же меня губишь!» Но она лишь улыбнулась и, когда было решено пригласить Неджиба, прошептала себе: «Вот это и есть настоящая катастрофа».

Значит, Неджиб вернется. После всего, что случилось, он снова войдет в их жизнь, и все пойдет по-прежнему! О, это было выше ее сил. Почему от нее всегда требовали невозможного? Почему никто не спрашивал, чего хочет она? Почему никого не интересовало, страдает ли ее сердце? За что ее так мучают?

Для Суад это было подобно пробуждению от мучительного сна. Ситуация казалась столь невероятной, что она готова была принять все за ошибку – но видела все слишком ясно, чтобы сомневаться. Затем она начала вспоминать поведение Неджиба по отношению к себе, вникать в те его поступки, которые прежде казались лишенными смысла, и постепенно, к собственному изумлению, обнаружила в них скрытые знаки.

Теперь молодая женщина понимала: его порывистые приближения, внезапные отстранения, тот особый взгляд, с которым он слушал ее, и то, как он истолковывал ее слова… А потом… Потом вспомнились те речи о браке, что он однажды завел при ней. Она будто снова слышала его голос: «Пусть будет такая, как вы!» – и теперь все осознала.

«Значит, уже тогда… значит, уже столько времени…» – сдавленно прошептала Суад, схватившись за голову, и без видимой причины, лишь от нервного изнеможения, застонала: «О Аллах, помилуй!»

Значит, он любил ее. Год, а может, и больше. Возможно, годы. И скрывал это. Та сдержанность, с которой Неджиб относился к ней, никогда не выдавая своих чувств, хоронил их в глубине души, – теперь наполняла ее благодарностью и уважением. Этот поступок казался ей столь благородным, чистым, возвышенным…

Когда истина открылась, прежние сомнения, страхи и подозрения растаяли, как облака, неспособные затмить уверенность Суад. Главным для нее оставалось одно: «Он любит меня» – и от этого она чувствовала блаженство.

Суад пыталась заставить себя бояться, против воли перебирая в уме тревожные мысли, но они лишь усиливали ее смятение. Больше всего ее пугала собственная слабость: в самый неподходящий момент, когда требовалось собрать всю волю, в ней, напротив, пробуждалась радость, лишь подогревавшая запретное чувство.

«Вот она – опасность!» – думала она, признаваясь себе в счастье, которое готова была купить ценой любых страхов и тревог.

Суад понимала: бояться его многолетней любви не стоило. Настоящая опасность таилась в ней самой, в ее слабости, в том, что жизнь рядом с ним, привязанность к нему может стать для нее катастрофой. Именно этого и следовало бояться. И хотя в глубине души ей хотелось отбросить даже эти опасения, она усилием воли представляла себе беду, которая последует за признанием: что тогда станется с ее жизнью, с мужем… со всем миром? При одной этой мысли ее лицо пылало жаром, страх снова охватывал ее – и это было невыносимо мучительно. Но среди этого шквала чувств, словно слабая вспышка молнии в ночи, мелькало другое желание – бросить все и поддаться внутреннему порыву.

Так значит, он приедет. Неджиб приедет – это уже решено. Но что же тогда делать? Боже мой, что произойдет? Как они смогут смотреть друг другу в глаза? Неужели Неджиб до сих пор не догадывается, что она знает? Заметил ли он, что она узнала ту перчатку? Если да, то что, если он теперь осмелеет? После того случая каждое их движение теперь будет обретать особый смысл, не так ли?

Суад чувствовала, что не сможет жить рядом с ним – не из страха, а от волнения, стыда, бешеного сердцебиения. Как ночной путник, дрожащий над пропастью, или как охотник, трепещущий от страха самому стать добычей, она готова была лишиться чувств.

Для Неджиба эти дни тоже прошли в муках и волнениях. Однако он совершенно не подозревал о том, что перчатка была узнана, поэтому он не испытывал страха. В самые тяжелые моменты сомнения и тревога отступали, уступая место радости от возможности приблизиться к Суад, стать еще ближе к ней.

Порой мысль, что она знает о его несчастной, лишенной надежды, почтительной любви, наполняла его такой радостью, что даже в моменты полной уверенности страх смешивался с восторгом, делая переживания еще невыносимее.

«Ах, если бы она узнала – я бы умер», – шептал он.

Теперь ему было достаточно того, что Суад знала, насколько глубоко и благоговейно он ее любит. Ему хотелось сказать: «Смотри, я умираю из-за тебя, умираю от любви к тебе! И раз ты это знаешь – я уже счастлив! Клянусь, я не желал большего, для меня ты святая!»

Да, если она знает и не отвергает его… Его нервы были так измотаны, что теперь Суад было покорено не столько его тело, сколько его душа. И сама мысль, что она, возможно, знает об этом и что им предстоит жить рядом, повергала его в сладостное исступление.