Джек Эдвардс, владелец бакалейной лавки через дом от нашей пекарни, был старшим членом правления Ассоциации молодых христиан. В округе все любили Джека – щедрого, легкого в общении человека. В ассоциации он был отличным организатором: устраивал для мальчишек помладше турниры по настольному теннису, субботние утренние тренировки по регби и любительские театральные конкурсы, которые проходили каждое лето на Драматическом фестивале Тресинон-Абердэр.

Отец попросил Джека взять меня в ассоциацию.

– Лишь бы из дома его вытащить. Познакомь его там с другими ребятами, – говорил отец. – У него же нет друзей. Меня это беспокоит. Последний табель из школы – просто кошмар. И что в итоге? Будет голодать где-нибудь на чердаке? Шляется один в горы. Витает в облаках. Не знаю, что из него выйдет.

Джек рассмеялся.

– Ты слишком переживаешь, Ричард. Энтони найдет свой путь.

Мама питала к Джеку слабость. Он ей нравился, потому что был слегка «с приветом».

– Я ему вечно то же самое твержу, – сказала мама. – Дик слишком много переживает. Из-за всего, по любому поводу.

– Ну да, вам-то легко рассуждать, – проворчал отец. – Кто-то должен переживать – не всем же витать в облаках? Мечтать да бренчать на пианино целый день эту чертову «Лунную Синатру» – снова и снова.

– Сонату. Не Синатру, – сказала мать со смехом.

– Чего? Кто? А. Ну как там оно называется. Не знаю. Бетховен. Неудивительно, что этот парень в итоге оглох к чертям. И спятил.

– Прекрати чертыхаться, – одернула его мать.

В шесть часов на следующий вечер Джек зашел за мной.

– Пройдемся пешком, ладно? – предложил он. – Тут недалеко – минут 20. Подышим свежим воздухом.

Джек годился мне в отцы. Я никогда не доверял взрослым – да и вообще никому, – но Джек мне всегда нравился. С ним было весело, он всегда смеялся, и, кроме того, я, кажется, тоже был ему симпатичен. Впрочем, ему нравились все. И от него никто не ждал ни свирепых взглядов, ни злобных окриков, ни подзатыльников.

Было странно шагать по старой Толбот-роуд бок о бок с Джеком Эдвардсом так, словно мы старые друзья, в этот вечер, наполненный весенним светом.

Мы пришли в Ассоциацию молодых христиан.

В узком коридоре Джек познакомил меня с щуплым пожилым джентльменом.

– Мистер Николас, это Энтони. Он хочет вступить в наш клуб.

Пожилой джентльмен не выказал ни малейшего энтузиазма. С таким же успехом я мог бы оказаться Человеком-невидимкой. Когда я протянул руку для пожатия, он, вместо того чтобы пожать ее, просто бросил на меня взгляд и хмыкнул. Мне пришло в голову, что этот бодрый старикан, похоже, придерживался старого правила: детей должно быть видно, но не слышно. Мистер Николас наверняка занимал какой-нибудь важный пост в совете ассоциации и потому нес на своих плечах бремя тяжелейшей ответственности. Джек сказал: «Да, мистер Николас. Спасибо, мистер Николас».

Мистер Николас отвел Джека в сторону.

– Тут возникло одно дело, Джек. Конфиденциальное. Касается субботней тренировки по регби. Жалобы от жителей Бэй-Вью. Некоторые старшие парни сквернословили.

– Неприятная новость. Неужели правда? Разберусь.

Пока они шептались, мне только и оставалось, что считать черные и белые плиточки на полу прихожей. Потом я принялся считать черные и белые плиточки на полу короткого коридора, который вел куда-то в святая святых – за темно-зеленые двустворчатые двери. Надо же было себя чем-то занять.

Цифры и мелкие детали всегда меня успокаивали. На полу в Ассоциации молодых христиан таких деталей было несколько сотен тысяч. Такую отделку называют терраццо. Точно такой же пол был на кухне в первом доме моих родителей в Маргаме.

Мать очень гордилась своей кухней с терраццо. Всякий раз, когда к нам заглядывала поболтать соседка – будь то миссис Гриффитс, миссис Дженкинс, миссис Хэнфорд или миссис Кто-угодно-еще, – она непременно замечала: «Какая чудесная кухня, миссис Хопкинс». А мать с гордостью отвечала: «Это терраццо, между прочим. Терраццо».

Воспоминание заставило меня бормотать это слово: «Терраццо. Терраццо. Терраццо». Через пять бесконечных минут Джек толкнул меня в бок.

– Эй. Ты как, в порядке?

– Да.

– Отлично. Пойдем, покажу тебе игровую.

Поднимаясь по лестнице, Джек обернулся и посмотрел вниз на мистера Николаса.

– Я загляну к вам в кабинет через 10 минут, мистер Николас? Хочу сначала показать Энтони, что тут к чему.

И заговорщицки шепнул мне на ухо:

– Зануда страшный. Из этих, святош.

Так Джек Эдвардс стал моим величайшим героем и первым настоящим другом.

Сверху доносился обычный мальчишеский гвалт – улюлюканье, крики, хохот. На тускло освещенной лестничной площадке я занервничал. Я не хочу здесь быть! Зачем я здесь? Я услышал характерный стук – звук ударов ракеток по шарику для пинг-понга – и застыл на месте. О господи, сейчас меня заставят учиться играть в бильярд.

– Терраццо, – пробормотал я. – Терраццо. Терраццо. Терраццо. Терраццо. Терраццо.

Джек посмотрел на меня.

– Что ты сказал?

– Терраццо, – ответил я.

– Терраццо?

– Да. Там внизу пол из терраццо.

Джек посмотрел с недоумением.

– Ну и чудной же ты, парень.

Мы приближались к эпицентру пинг-понгового хаоса.

– Ну вот, пришли. Это наша комната для игр и отдыха.

Комната была просторной. Вдоль одной из стен стояло несколько стульев. В центре двое ребят с грохотом резались в настольный теннис. В дальнем конце располагался бильярдный стол. Я узнал 17-летнего парня, который замер над зеленым сукном с кием наизготовку, примеряясь, как лучше загнать шар в лузу. Это был Дональд Прайс. Мы никогда раньше не общались. Слишком уж он был крутой, слишком раскованный – не чета таким, как я. Но тут он поднял на меня глаза.

– Ты чего тут делаешь?

– Смотрю, – сказал я.

Он забил шар одним ударом.

– Привет, Дональд, – сказал Джек. – Ты знаком с Энтони?

Дональд Прайс пожал плечами.

Почувствовав, что я не горю желанием присоединиться ни к шумным игрокам в пинг-понг, ни к хмурому Дональду Прайсу за бильярдным столом, Джек сказал, что ему нужно спуститься к старому хрычу Николасу – обсудить скандал на тренировке по регби и проблему сквернословия.

– Я вернусь через 15 минут. Идет?

– Идет, – ответил я.

– Вот и отлично. Смотри, ни во что не вляпайся.

Он ушел вниз. Я присел на один из стульев и стал наблюдать, как двое парней ожесточенно лупят по маленькому белому шарику, гоняя его туда-сюда через сетку.

Вскоре мне стало скучно, и я побрел куда глаза глядят. За игровой комнатой коридор был пуст и тих. Я бродил по этажам, и от всего здания веяло какой-то тоской и запустением. Где же Джек Эдвардс? Я хотел уйти. Мне тут было нечего делать.

В поисках выхода я спустился по лестнице. Из-за двустворчатых дверей в конце коридора доносились голоса.

Я приоткрыл одну створку и заглянул внутрь. Там была просторная комната, скорее даже зал. Когда-то тут, наверное, был спортзал. Впереди виднелась сцена с зелеными кулисами. На сцене стояли три человека с листками бумаги в руках. Мужчина, который, судя по всему, руководил происходящим, стоял в центре зала и, казалось, дирижировал, сверяясь с зажатой в руках рукописью. Я заметил Джека Эдвардса – он сидел на другом конце зала рядом с мистером Николасом.

Мистер Николас замахал мне – мол, уходи, – но главный, этот дирижер, обернулся и увидел меня. Подошел к двери и спросил:

– Ты что-то хотел?

– Я просто смотрел. Извините, – я развернулся, чтобы уйти.

Тут подоспел Джек.

– Все в порядке, Сирил. Он со мной. Только что записался в молодежный клуб.

Сирил оглядел меня.

– Что ж, тогда заходи и садись вот тут. – Он указал на стул рядом с дверью. – Как тебя зовут?

– Энтони.

Джек пояснил:

– Это сын Дика Хопкинса. Пекаря с Коммершиал-роуд в Тайбахе. Ну, ты знаешь его пекарню.

Сирил кивнул.

– Хорошо. Ну, располагайся. У нас репетиция.

Трое людей на сцене прервали свое занятие. Они ждали указаний режиссера.

Я сел рядом с Джеком. На другом конце зала дремал старый мистер Николас. Никто не горел желанием его будить.

Казалось, в лице Сирила я вот-вот обрету еще одного друга: он не хмурил брови и не отчитывал меня с порога. На нем были зеленые вельветовые брюки и колючий коричневый пиджак из харрисского твида. Я шепотом спросил Джека:

– Кто это?

– Труппа Ассоциации молодых христиан. Репетируют.

– А что они делают?

– Я же только что сказал. Репетируют пьесу.

– А, простите.

– Это пасхальный спектакль. В следующее воскресенье премьера.

– А кто тот человек, который со мной заговорил?

– Сирил Дженкинс. Он постановщик. И пьесу тоже написал он. А вон там, возле сцены, сидит его дочь. И ее муж, Боб Эйс.

Слева на сцену вышли еще шестеро. Среди них был высокий мужчина – я узнал в нем санитарного инспектора городского совета. Его звали Дункан Майлз. Он любил пропустить стаканчик (а за ним, без сомнения, еще один, и еще, и еще) с моим отцом в баре The Grand Hotel. Дункан заговорил сочным голосом, полным трепетной страсти и, вероятно, выпитого пива:

– Лобное место, так его называют. Голгофа…

Сирил перебил:

– Не так быстро, Дункан. Добавь веса словам. Вот так: «Лобное место. Так его называют». Затем сделай паузу, оглядись, дождись выхода Джеральдин. И только когда она выйдет на середину сцены, повернись к залу и скажи «Голгофа», но с глубоким чувством: «Голгофа…» Давай еще раз.

– Как скажешь, Сирил. Без проблем.

– Давай, Дункан, серьезнее.

– Я всегда серьезен. Без исключений.

Видимо, актеры все такие. Подначивали друг друга. И при этом работали на совесть. Репетиция продолжалась еще полчаса, хотя для меня время пролетело как одна секунда.

Джек спросил, понравилось ли мне.

– Да, спасибо. Понравилось.

Мы уже собирались уходить, когда к нам подошел Сирил Дженкинс. Он спросил, как меня зовут.

– Энтони Хопкинс, – ответил я.

– Хочешь поучаствовать?

– В чем? – не понял я.

Я и вправду был немного тугодумом. Людей это раздражало. Но вот что удивительно – не этих людей. Им, похоже, нравилось мое общество.

– В пьесе. Хочешь сыграть? У нас есть еще одна мужская роль – святого. Там всего одна реплика.

Джек посмотрел на меня и сказал:

– Ну вот, это твой шанс.

– Да, конечно, – сказал я. – С удовольствием попробую.

– Отлично.

Сирил пожал мне руку.

– Мы играем три вечера подряд, начиная со следующего воскресенья. Я дам тебе сценарий. Очередная репетиция будет во вторник вечером и еще одна – в субботу днем, перед самой премьерой. Спросишь у мамы, нельзя ли одолжить у вас простыню? Моя дочь Мэрилин сошьет из нее мантию и головной убор. Она у нас отвечает за костюмы.

– Хорошо, спрошу.

Сирил подозвал Мэрилин. Она перебирала какие-то бумаги.

– Мэрилин, это… Как бишь тебя зовут?

– Энтони.

– Энтони. Энтони Хопкинс. Он к нам присоединится. Выдай ему листки с репликами святых.

У Мэрилин была приятная улыбка. Она отошла к своим бумагам и вернулась с двумя листками, отпечатанными под копирку.

Сирил указал на строчку в тексте:

– Прочти-ка сейчас. Хочу послушать.

Я посмотрел на лист.

– Какую именно?

– Вот эту, куда я пальцем показываю. «Блаженны кроткие». – Он выглядел слегка озадаченным или удивленным, но не сердился. – Давай, читай. «Блаженны кроткие…»

– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Короткая пауза.

– Как красиво, – сказала Мэрилин. – У него чудесный голос, пап.

– Да. Весьма недурно. Но мы же не хотим, чтобы он задрал нос, правда?

Затем он обратился ко мне:

– Отлично сработано. Ты раньше играл на сцене?

– Нет, – ответил я.

– Из тебя выйдет второй Ричард Бертон, – сказала Мэрилин. – Ты далеко пойдешь.

– Ну да, мой отец говорит, что я далеко уеду – на двухэтажном автобусе, – сказал я.

Мой новый приятель Джек Эдвардс проводил меня домой.

По дороге он спросил, как у меня впечатления. Я переваривал все, что увидел за сегодняшний день.

– Замечательно, – ответил я Джеку. – Только не уверен, не занервничаю ли я перед публикой.

– Нет, конечно же, нет. Это всего одна реплика. Но это хорошее начало. Твой отец будет рад, да и мать тоже.

– Надеюсь.

– Обязательно будут. Они же желают тебе только добра. Все у тебя будет хорошо. Я постоянно твержу это твоему отцу: «Все у него будет хорошо!» Все у тебя будет хорошо.

Эти его слова эхом пронесутся сквозь годы. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо.

Когда мы с Джеком шли в тот вечер домой по знакомым улицам, я смотрел на освещенные дома и закрытые магазины, на проезжающие с грохотом машины и тихие вечерние автобусы, пассажиры которых глядели в окна, – и не узнавал ни свой район, ни даже город. Все вокруг казалось теперь декорациями к спектаклю.

* * *

Приближалась премьера «Пасхальной пьесы».

– Как знать, может, однажды ты станешь знаменитым, – сказала мать. – Жизнь полна сюрпризов.

Отец тоже был доволен, но по привычке не упустил случая вылить на меня ушат холодной воды.

– Актерством денег не заработаешь, – сказал он. – Придется искать нормальную работу, когда закончишь школу.

– Дик, ну зачем ты так? – сказала Мюриэл.

– Витать в облаках – дело нехитрое, – парировал он.

– Ты вечно одно и то же твердишь, – вздохнула мать. – Смени пластинку, ради бога. – И повернувшись ко мне, спросила: – А кого ты играешь?

– Одного из святых. Я должен произнести: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

– Ну-ну, кто знает, – хмыкнул отец. – Может, дальше пригласят в Голливуд.

В воздухе повисло общее ощущение облегчения и – почти что счастья.

Я был самым младшим в труппе. И при этом – пожалуй, впервые в жизни – совершенно не нервничал.

Пьеса представляла собой череду сцен и «живых картин» на тему Распятия. Даг Рис играл Ирода. Дункан – Иосифа Аримафейского. Сирил взял себе роль пастуха на Голгофе, свидетеля Распятия: «Лобное место, так его называют. Голгофа». На репетициях царил полный хаос. Сирил разбивал нас на группы. Я понятия не имел, что вообще происходит. Но постепенно все это обрело форму и превратилось в настоящий спектакль на час с четвертью.

На генеральной репетиции я впервые услышал музыкальное сопровождение – прелюдию к «Лоэнгрину» Вагнера. Сирил вплел ее в первые строки пьесы, и слова вдруг обрели совсем другую силу. Вспыхнули яркие сценические софиты, заставив меня зажмуриться. Я поднял глаза к стропилам под потолком. Игра света и вступительные аккорды Вагнера в одно мгновение превратили этот импровизированный зал во дворец. Сирил стоял за кулисами, возле проигрывателя. Я – рядом с другими святыми.

Костюмы были самодельными. Сирил нарядился пастухом; Джеральдин, игравшая Марию, была закутана в ткань благочестивого голубого цвета; Боб, ее муж, облачен во что-то столь же набожное. На мне красовался костюм из простыни и головной убор с золотой звездой.

И вот наконец суббота. Днем мы отыграли генеральный прогон, а вечером настало время премьеры.

На спектакль пришли мои родители, а вместе с ними дедушка и бабушка Йейтс. Я подглядывал за ними в щелку между кулисами. Все четверо сидели рядком в задней части зала, отец листал программку. Дед нервно закурил сигарету. Зал был набит битком. Представление вот-вот должно было начаться.

Сирил скомандовал:

– Тишина. Погасить свет в зале. Музыка.

Свет в зале погас. Зазвучал «Лоэнгрин». Сценические софиты начали разгораться…

Сирил вышел на сцену и произнес вступительные слова: «Лобное место, так его называют. Голгофа».

Через глазок в занавесе я смотрел на отца в полумраке. Рот у него был чуть приоткрыт. Изумление? Кто знает. Он никогда не говорил о чувствах. Эта сцена – свет, музыка, атмосфера, волшебным образом сотворенная Сирилом Дженкинсом, колдующим над шипящей пластинкой, – произвела ли она на старика такое же впечатление, как на меня?

Выход святых.

– Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

И вот настала моя очередь:

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Пьеса закончилась, и мы, труппа Ассоциации молодых христиан, выстроились в ряд и поклонились 120 зрителям в зале. Сирил шагнул вперед, чтобы принять свою порцию оваций.

Такой стала моя первая актерская работа.

Тем же вечером, когда мы вернулись в ту самую полутемную кухню за пекарней – туда, где еще в День дурака было заявлено, что от меня нет никакого толку, – мать сказала мне слова, которые я запомнил навсегда.

– Твой отец прослезился, когда ты произнес ту свою реплику, – сказала она. – Я его таким уже много лет не видела.

Старик расплакался? Вот это номер!

– Кто прослезился? – переспросил я, желая убедиться, что не ослышался.

– Твой отец, – с легким раздражением ответила она. – О ком, по-твоему, я говорю? Он расплакался.

– Да ладно? – отозвался я, изо всех сил стараясь скрыть изумление.

– Он тобой гордится. И я тоже.

– Хорошо.

– И дед с бабушкой тоже. Тебе понравилось? Стоять там, на сцене?

– Да, нормально было, – сказал я.

Отец вошел через заднюю дверь – он запирал гараж на ночь.

– Неплохо вышло, – сказал он.

– Да. И завтра мы пойдем смотреть пьесу еще раз, – добавила мать, – а потом и во вторник.

– Пока ты переодевался, я столкнулся с Дунканом Майлзом, – сказал отец. – Он считает, что ты отлично справился, и этот, как его… Дженкинс? Он того же мнения.

– Сирил Дженкинс.

– Тот, что играл пастуха, верно?

– Да, и он же написал саму пьесу.

– Он считает, что ты очень хорош. Вот так вот. Кто бы мог подумать.

* * *

Как-то вечером, незадолго до возвращения в школу на последний семестр, я помогал родителям наводить порядок в пекарне, когда кто-то тихонько постучал в стеклянную дверь. Было шесть часов. Мы уже закрылись. Продавцы разошлись по домам. Отец снимал кассу. Мать собирала нераспроданный хлеб, чтобы на следующий день пустить его на панировочные сухари. Услышав стук, отец поднял глаза и увидел человека, заглядывающего внутрь через витрину.

– Мы закрыты! – рявкнул отец, но человек не уходил и продолжал стучать.

Мать подошла к двери. На улице стоял индиец в длинном черном пальто. На голове у него был тюрбан. В Южном Уэльсе в те времена индийцев было раз-два и обчелся, хотя они уже понемногу начали перебираться из Азии в Европу, и в первую очередь в Великобританию. Некоторые из них зарабатывали на жизнь, торгуя всякими безделушками, дешевыми украшениями, галстуками и шейными платками. Судя по всему, жизнь у них была тяжелая и одинокая. Мать, всегда отличавшаяся добротой и радушием к незнакомцам, отперла дверь магазина и впустила его. В руке он держал небольшой чемоданчик.

– Спасибо, леди. Скажите, пожалуйста, можно у вас купить хлеба?

Отец крикнул ему через весь зал:

– Закрыто! Хлеба нет. – Потом повернулся к матери: – Ну зачем ты его впустила? Он же просто хочет впарить тебе какое-нибудь барахло.

Мать смерила его таким взглядом, что он замолчал. А сама спросила путника, что ему надо.

– Я хотел бы купить хлеба, если можно, – ответил мужчина.

Мать положила в бумажный пакет буханку, а в другой пакет – пончики. Мужчина полез было за деньгами, но она сказала:

– Не надо. Это вам.

– Спасибо, леди, – сказал он. – Вы очень добры. Вам воздастся.

Отец:

– О, ну начинается! И кто же нам воздаст? Чертово налоговое управление?

– Помолчи, – одернула его мать.

Путешественник раскрыл свой маленький чемоданчик и поставил его на прилавок. Внутри лежали галстуки и платки вперемешку с мелкими украшениями и металлическими безделушками. Мать принялась перебирать яркие платки и галстуки.

– Вы сами их делаете? – спросила она.

– Конечно, – ответил путешественник. – Моя матушка научила меня этому ремеслу еще в детстве. Украшения я тоже делаю сам – вот этих серебряных слоников. Они священные.

Мать выбрала два платка, два галстука и маленького серебряного слоника. Подошла к кассе и достала две банкноты по фунту. Отец наблюдал за этой сделкой с подозрением.

– Откуда вы? – спросил он незнакомца.

– Я из Пенджаба, сэр, это в Индии. Прибыл в Великобританию через Бристоль и вот уже много недель странствую по этим краям. – Он улыбнулся отцу, а затем посмотрел на мать.

Мать протянула ему деньги, а он осторожно взял ее за руку.

– Вы очень добрая леди. Невероятно щедрая. Но вам нужно приготовиться к болезни. Вы заболеете, но потом поправитесь, будете в полном здравии и проживете долгую, очень долгую жизнь.

– Ну и обрадовал, черт возьми! – буркнул отец.

Странник, не выпуская материной руки, взглянул на отца и улыбнулся:

– А вы, мистер, – очень одинокий человек, запертый в своей собственной тюрьме, и оттого несчастны. Если вы не найдете в себе веры, то ваша жизнь скоро закончится.

Затем его взгляд остановился на мне. А я-то думал, он меня вообще не замечает.

– А у тебя, юноша, змеиные глаза – они принесут немало хлопот, но однажды ты станешь очень знаменит повсюду, а скоро окажешься в большом замке.

– Да он, должно быть, пьян, – фыркнул отец. – Какой еще замок?

Мать снова метнула в него убийственный взгляд, но странник лишь улыбнулся на отцовскую реплику.

– Запомните мои слова, мистер. Они обязательно сбудутся. Вы сами в этом убедитесь. – Он отпустил мамину руку, почтительно поклонился нам и поднял ладонь. – Благословение вам из моего родного Пенджаба.

Он ушел, и мы больше никогда его не видели. Но я вспомнил о нем, когда мать слегла с тяжелым перитонитом и ее экстренно увезли в больницу Порт-Толбота. Она была на волосок от смерти, но ее чудом спас молодой хирург, доктор Сабир. Родом из Пенджаба.

Все события, предсказанные тем путником, сбылись. Даже замок.