Мать вырезала квадратик из газеты Western Mail и протянула мне:

– Почему бы тебе не попробовать?

Это было объявление о прослушивании на получение стипендии Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы в Кардиффе.

Я отправил заявку. Через неделю меня вызвали на прослушивание – в Кардиффский замок. Я ждал в главном холле. Минут через 10 меня провели в студию B, где я познакомился с мистером Реймондом Эдвардсом, директором колледжа. Ради «стипендии Принса Литтлера в размере £40 в год» я из кожи вон лез, заучивая монолог Отелло перед убийством Дездемоны: «Так надо, о моя душа, так надо…»[9]

У меня не было ни малейшей актерской техники – только хороший голос и драматическое чутье.

Когда я закончил, мистер Эдвардс улыбнулся и предложил мне присесть.

– Да. Очень хорошо. Очень хорошо. Вы любите Шекспира?

– Да, но я мало что в нем понимаю. Могу прочитать «Быть или не быть: вот в чем вопрос».

– Хорошо, очень хорошо. Что ж, благодарю вас, Энтони. Мы вскоре дадим вам знать.

Он, похоже, был впечатлен. Через две недели мне пришло уведомление о том, что я вошел в шорт-лист из трех кандидатов и приглашен на собеседование с руководством колледжа, которое состоится 30 июля в 11 утра в ратуше Кардиффа.

Я решил, что «шорт-лист» – короткий список – это что-то про мой рост.

– Нет, балда, – сказал отец. – Дело не в росте. Это значит, что из всех желающих отобрали только троих, и ты в их числе.

В тот вечер я пошел в кинотеатр Regent на «Двадцать тысяч лье под водой» с Кирком Дугласом, Джеймсом Мейсоном и Петером Лорре. Сидя в темном маленьком зале, я впервые за 17 лет почувствовал надежду на какое-то будущее.

Дела в пекарне шли в гору. Мать стала для отца настоящей спасительницей. Ее решимость наладить бизнес в конце концов взяла верх над отцовской осторожностью. Когда дело доходило до риска, он превращался в сплошной комок нервов, но мать с этим не церемонилась.

«Ты собственной тени боишься, – говорила она. – Хватит цепляться за прошлое. Надо жить дальше».

Когда мать объявила, что в пекарню проведут телефон, отец возмутился: «Не надо пороть горячку!»

Неделю спустя телефон был установлен: номер Порт-Толбот 105.

Затем она велела купить новую машину.

– Избавься от этой старой развалюхи. Она же постоянно ломается.

Отец купил новый Rover. Номерной знак EU 6600. На этом новеньком символе статуса он и отвез меня в административный центр Кардиффа, к ратуше, на то самое собеседование. Запах полированной кожи сидений и сверкающая новизна машины укрепляли мои надежды. Ратуша выглядела внушительно. Колонны, статуи. Отец зашел внутрь вместе со мной, чтобы убедиться, что я не заблужусь в этом необъятном здании.

В небольшой приемной перед кабинетом, где проходило собеседование, я увидел двух молодых девушек – Энн Холмс и Сандру Шеффилд. Они были кандидатками из шорт-листа, и обе оказались весьма дружелюбными. Кто-то вышел из святая святых. Пришло время моей экзекуции. Отец пожелал мне удачи.

За большим столом сидели трое – доктор Хайнс, попечитель колледжа; Реймонд Эдвардс, директор, и олдермен Ллевеллин Хейкок – и буравили меня взглядами.

Они стали расспрашивать меня об учебе. Хорошо ли я успевал в школе?

«Ну началось, – подумал я. – Сюда меня ни за что не возьмут. Это конец. С моим школьным аттестатом – спасибо, до свидания».

Я ушел от ответа.

Доктор Хайнс был пожилым человеком и казался вполне приветливым. Реймонд Эдвардс без остановки что-то строчил в маленьком блокноте. Олдермен выглядел грузным и мрачным.

Через пять минут доктор Хайнс поблагодарил меня и попросил подождать за дверью.

Десять минут спустя в приемную вышел Реймонд Эдвардс, а за ним доктор и олдермен Нависшие Брови. Директор провозгласил:

– Наше решение: стипендию получит юноша.

Мне же послышалось «решение о стипендии получите позже».

Отец толкнул меня локтем.

– Поздравляю.

– С чем?

– Сказали же: юноша. Это же ты.

– А-а… А я-то подумал, он сказал «позже». Что они пришлют письмо.

– Ну ты и дубина.

Все засмеялись; даже олдермен улыбнулся.

Родители гордились мной. Когда мы вернулись в пекарню, все ликовали.

В субботу, 1 октября, отец принес домой вечерний выпуск газеты Post.

– Эй, посмотри-ка. Твое имя в газете. Ты у нас теперь знаменитость, – сказал он, указывая на первую полосу. – Ну надо же.

Там была напечатана короткая заметка: «Энтони Хопкинсу, сыну Ричарда Хопкинса, пекаря из Тайбаха, Порт-Толбот, присуждена стипендия Принса Литтлера в Королевском валлийском колледже музыки и драмы».

– Замечательно! – проворковала мать. – Поздравляю.

– Да. Спасибо, – ответил я, стараясь не показывать воодушевления. Мне вспомнилось тютчевское Silentium! – то самое стихотворение, где поэт призывает таить свои мечты и чувства в глубине души.

– Ну, теперь Голливуд, – снова пошутил отец.

Было видно, что он доволен. Вдруг мать указала на другую заметку на той же странице:

– Ой, вы только посмотрите. Какая трагедия. «Актер Джеймс Дин, 24 года, погиб в автомобильной аварии в Северной Калифорнии».

* * *

Чтобы отпраздновать получение стипендии, отец умудрился достать два билета на постановку «Юлия Цезаря» гастролирующей труппы театра Old Vic в Имперском театре в Суонси. Брута играл Пол Роджерс, Марка Антония – Джон Невилл. Роль Порции исполняла Венди Хиллер. Это был отличный спектакль. Когда Джон Невилл начал читать свой монолог над телом убитого Цезаря, отец ткнул меня локтем – это была та самая речь, которую я знал наизусть:

Спектакль кончился, и мы пошли к служебному входу за автографами. У меня с собой была та самая записная книжка – подарок деда. Джон Невилл расписался, Пол Роджерс тоже.

Отец сказал им, что мы в восторге от спектакля, и добавил:

– Мой мальчик будет актером.

Джон Невилл удивился:

– О, правда? Замечательно.

Пол Роджерс и Венди Хиллер вежливо поблагодарили:

– Спасибо. Очень рады, что спектакль вам понравился.

Актриса, игравшая Кальпурнию, выскочила из служебного входа. Отец протянул ей мой блокнот и вежливо попросил расписаться «для сына».

Она отмахнулась от него как от мухи. Мелочь, казалось бы, но этот момент врезался мне в память.

Вид у отца был слегка уязвленный.

– А, извините…

Уже в машине, на обратном пути, он буркнул:

– Возомнила себя пупом земли, черт подери. Ну да ладно!

Осенью того же года я поселился в служебных комнатах Кардиффского замка. Обязанности экономки и завхоза там исполняла супружеская пара – мистер и миссис Донн. Им разрешалось сдавать две просторные комнаты шести студентам за 30 шиллингов в неделю.

* * *

В Королевском валлийском колледже музыки и драмы я проучился два года и, наверное, был слишком молод, чтобы все это переварить. Недисциплинированный, неуклюжий, злой. Кроме меня, на курсе было еще двое парней: Рон Эдвардс и Чарльз Брайс – оба местные, кардиффские. Историю театра вела Джун Гриффитс. Руди Шелли, австриец, преподававший сценическое движение, заявил, что я держу спину как верблюд. Он был прав.

Но я все же умудрился кое-как одолеть двухлетний курс. Итоговые характеристики от тех немногих преподавателей, что у нас были, звучали сдержанно-обнадеживающе. Их вердикт гласил: потенциал есть, но нужно работать над техникой. Техника. Техника. Техника. Я пытался понять, но никак не мог взять в толк, что же это вообще такое. Главным кумиром для большинства актеров тогда был покойный Джеймс Дин. Все хотели быть похожими на него.

В 1957 году колледж поставил два спектакля. В «Кровавой свадьбе» Федерико Гарсиа Лорки мне, к моему огромному удивлению, отдали главную роль – Леонардо. Второй постановкой стала пьеса Торнтона Уайлдера «На волосок от гибели», и тут меня ждал еще один сюрприз: я получил роль Генри Антробуса, сына семейства Антробус. Эта пьеса, удостоенная Пулитцеровской премии в 1943 году, исследует человеческую природу, а точнее – парадокс: как люди, наделенные благословенным даром создавать великое искусство и технологии, при этом наделены катастрофической способностью все это уничтожать. Генри воплощал ту самую разрушительную силу.

С этим спектаклем мы гастролировали по Северному Уэльсу, а затем – в театре Ванбру[10] при RADA – Королевской академии драматического искусства в Лондоне. Постановка имела успех. Несколько лондонских критиков написали хвалебные рецензии. Газета The Daily Telegraph посвятила хвалебную статью лично мне. Родители приехали на спектакль. Отец остался доволен, но счел своим долгом в очередной раз предупредить: актерством денег не заработать.

Незадолго до выпуска я посмотрел в бристольском Old Vic «Оглянись во гневе» Джона Осборна. Джимми Портера играл потрясающий актер по имени Питер О’Тул. Он был великолепен. Гений. Я никогда прежде о нем не слышал. В июле 1957 года я окончил Королевский валлийский колледж музыки и драмы, не смея и мечтать, что когда-нибудь сравняюсь с О’Тулом или Ричардом Бертоном, но надеясь получить работу – хоть какую-нибудь работу, лишь бы остаться в деле.

Мне предложили место в гастрольной труппе Совета по делам искусств Уэльса – помощником заведующего сценой с небольшими ролями в придачу. В репертуаре значились две пьесы: «Оглянись во гневе» и «Ночь ошибок»[11]. Помощник заведующего сценой из меня был никудышный. Будучи физически крепким, я отлично справлялся со сменой декораций, таская тяжелые холщовые щиты, но во всем, что касалось простейшей расстановки реквизита на сцене – особенно чего-то бьющегося, – была полная катастрофа. Врожденная криворукость приводила меня в бешенство.

Труппа состояла из 15 человек. Турне по Британии длилось четыре месяца, и это были четыре самых паршивых месяца для гастролей: сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. Мы тряслись на автобусе из города в город – Хаддерсфилд, Олдем, Уэст-Хартлпул, Уиган, Дерби, Дарем, Ньюкасл. Дождь, туман, промокшие ботинки и одиночество.

В Ньюкасле меня свалил азиатский грипп – пандемия, зародившаяся в Китае и расползшаяся по всей планете. Тогда я и понятия не имел, насколько это опасно, но позже из новостей узнал, что вирус нес реальную угрозу для жизни, и это были вовсе не паникерские слухи. В 1957–1958 годах от этой заразы умерло больше миллиона человек по всему миру. Мне никогда в жизни не было так плохо. Миссис Макмюррей, хозяйка пансиона на Ловейн-стрит, вызвала врача. Его звали доктор Вахида. Он осмотрел меня (температура под 39) и прописал какие-то таблетки. Мне было 19, и организм был крепким. А может, просто повезло. Как бы там ни было, я выжил, хотя после недели голодовки здорово сбросил вес и растерял силу.

Мистер Снит, наш толстый администратор, обвинил меня в симуляции. Вычел зарплату за неделю. Я предъявил ему справку от доктора Вахиды. Но жирдяй Снит все равно не заплатил.

Однако в тот день победу одержал мой верный друг – непробиваемая отрешенность: ни о чем не проси, ничего не жди, ничего не говори, просто смотри в упор.

Сейчас мне смешно, потому что я понимаю: это был ненормальный способ жить – обдавать людей ледяным молчанием в качестве мести. Какой мести? Никто не причинял мне зла. Что со мной было не так?

Ну, что бы там ни было, я рассудил, что пара стаканчиков мне не помешает. Обычно я пил пиво. «Только без фанатизма, – говорил я себе, – ровно столько, чтобы немного расслабиться».

Турне продолжалось до начала декабря. В обеденный перерыв в одном из пабов Мидлсбро – мы приехали накануне вечером и как раз готовились к монтажу декораций для вечернего спектакля – я взял себе виски, который постепенно становился моим любимым блюдом, и устроился в углу у двери. Остальные толпились у стойки, заказывали выпивку и сэндвичи. Джоан Найт, как обычно, была в центре внимания. Фрэнк Данлоп, режиссер, о чем-то разговаривал с Майклом Фрайером, осветителем. Паб гудел – посетители, клерки из соседних зданий. Гул голосов. Грохот музыкального автомата.

Актеры в том турне были сплошь аристократичными снобами. На мой взгляд, они были слишком высоколобыми, к тому же держались своим замкнутым кружком. Сплошные «дорогуша» да «солнышко». Я их на дух не переносил. Хотелось одного – убраться от всех подальше.

Я опрокинул виски залпом. Потом взял еще порцию – на удачу и чтобы согреться. И вдруг почувствовал, что жизнь налаживается. Все вокруг казались такими дружелюбными. И со мной все было в полном порядке. Я вернулся к стойке, купил еще порцию – третью по счету, – так же быстро выпил ее и направился обратно в театр.

В тот вечер мы давали «Оглянись во гневе», и пора было монтировать декорации. «Я им всем покажу, – подумал я. – Соберу всю сцену один». Я таскал шаткие щиты и деревянные рамы, изображавшие стены, окна и двери. Благодаря недюжинной физической силе, тихой злости и принципу «Да пошли вы все», я работал быстро и яростно.

Через 45 минут декорация была готова. Все сценические противовесы закреплены, мебель собрана и расставлена точно по меткам на полу.

В четверть третьего Джоан Найт и остальные вернулись из паба.

Актер Патрик О’Коннелл уставился на сцену.

– Черт возьми! Что здесь произошло?

Остальные помощники заведующего сценой и Фрэнк Данлоп стояли как громом пораженные. Они проверили декорации на прочность. Джоан Найт посмотрела на меня.

– Это ты сделал? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Но как? – она была поражена.

– Не знаю. Просто взял и сделал. Нормально получилось?

Патрик посмотрел на меня.

– Ты конченый псих, да? Конченый псих.

* * *

Последние три недели гастролей я ни с кем не разговаривал. Отказывался произносить даже «да» или «нет». Совершенно ни на что не реагировал. Я знал, что не сошел с ума. Я действовал по расчету. Поймай меня, если сможешь.

Мне казалось, это прекрасная жизненная стратегия: мотать всем нервы, причиняя вред самому себе. Когда гастроли закончились, я даже не стал дожидаться зарплаты за последнюю неделю от жирного Свина Снита. Платили нам по £6 в неделю – по тем временам вполне приличные деньги. Но мне больше ни от кого ничего не было нужно. Увы, как оказалось, моей стране кое-что было нужно от меня.