В 2019 году Стелла решила, что мне пора возвращать долги обществу. Она организовала серию встреч, на которых я должен был давать советы молодым актерам и отвечать на их вопросы. Пару минут я поупирался. Мне нечего им предложить! У меня нет никакой философии актерской игры! Я в тысячный раз процитировал американского киноактера Роберта Митчема[164], который об актерском ремесле говорил, что это «всяко лучше, чем работать». Я напомнил Стелле, что готов на что угодно, лишь бы не участвовать в этой приторной эпидемии сентиментальной чуши и слезливой галиматьи о Высоком Искусстве, которой вечно обмазывается братия театральных «дорогуш-милочек».

Стелла, как обычно, спокойно дождалась, пока я прекращу истерику, а затем молча наблюдала, как я покоряюсь ее воле. Ее не просто так прозвали Боссом.

Мои друзья обожают вспоминать один случай на съемках, когда меня целый день промариновали в ожидании на площадке – в полном костюме и гриме. Из-за этого Стелла (без моего ведома) отправилась прямиком в аппаратную и устроила продюсерам разнос.

– Что вы так долго возитесь? Энтони Хопкинс, которому за 80, ждет уже несколько часов, а вы вшестером рассиживаетесь тут перед монитором! Со своими детишками в частных школах, частными джетами и бейсболками козырьком назад! А ну шевелитесь! Выпускайте его!

Меня выдернули в кадр так быстро, что я даже в туалет не успел сбегать. Отсняли мою сцену минут за пять.

Глядя на полные надежд лица на Форуме артистов Энтони Хопкинса – на всю эту молодежь, созванную Боссом, – я начал с того, что, как правило, никогда не делюсь откровениями о тайнах актерского мастерства. Просто потому, что не верю в их существование. Мой главный совет звучал так: работайте упорно, со страстью, граничащей с одержимостью. Тогда все это превращается в чудесную игру, игру жизни о самой жизни. А по своей сути актерство – это такая же работа, как и любая другая. Приходите вовремя. Не заставляйте других вас ждать. Выучите текст, не натыкайтесь на мебель[165] и убедитесь, что у вас все в порядке с агентом и налогами.

Я сказал им: главное – это вера в себя. Верьте в то, что вы делаете. Живите так, словно ваше будущее – это уже настоящее. Нужно повторять себе что-то вроде «Я добьюсь успеха». Что говорил Мухаммед Али? «Я величайший боец всех времен». Вот так и вы должны говорить: «Я – величайший». Обожаю книгу Доротеи Бранд[166] «Проснись и живи!». Благодаря ей я частенько пишу на полях своих сценариев: «Вести себя так, будто вы не можете потерпеть поражение»[167]. Жизнь уже идет. Это не репетиция перед главным событием. Это и есть главное событие.

Но это вовсе не значит, что к собственной работе нужно относиться как к священной корове.

Один валлийский режиссер как-то спросил меня:

– А ты не чувствуешь себя валлийцем?

– А как это должно ощущаться? – спросил я.

– Ну, по-валлийски. Поэтично. Ты же понимаешь, о чем я.

– Прости, но нет, не понимаю. Я дышу кислородом – точно так же, как и все остальные.

Когда молодые актеры начинают рассуждать, что будут браться только за то или только за это, я говорю: «Рано еще привередничать. Берите любую работу, какая подвернется. Не стоит вечно ждать идеального сценария. Поверьте, ваша жизнь – это ткачество; оглянувшись назад спустя годы, вы увидите цельную картину. А пока что? Читайте все подряд. Классику. Историю. Психологию. Софокла. Шопенгауэра. Ницше. И еще смотрите старое голливудское кино. Воруйте у великих».

Посмотрите на Богарта. Он говорил: «Актерская игра скрыта в шести футах в глубине глаз». От него всегда веяло одиночеством. В 1950 году на съемках фильма «В укромном месте»[168] он сказал Глории Грэм[169] – молодой, чертовски сексуальной актрисе: «Держи свой талант в полумраке, храни его в тени». Она взрастила в себе эту тьму, и это сослужило ей отличную службу во множестве картин, где она играла обреченных героинь.

Чтобы стать актером, нужно быть одновременно жестким и великодушным по отношению к себе. Бесплатных обедов в этом деле не бывает. Текст нужно знать назубок, вдоль и поперек. Вы должны зазубрить его только ради того, чтобы иметь возможность расслабиться в кадре. И самое главное, будьте профессионалами. А это значит – здоровайтесь со съемочной группой. Учите свои реплики. Приходите вовремя. Стойте друг за друга.

Однажды я слышал, как режиссер рявкнул на статистку:

– Хреново выглядишь!

Она расплакалась.

– Можно вас на пару слов? – сказал я, отведя его в сторону. – Вы кем себя возомнили, чтобы так разговаривать с людьми? Немедленно извинитесь перед ней. И поработайте над своими манерами. Еще раз выкинете такое при мне – я вам физиономию переделаю.

Один молодой актер как-то заметил:

– Вы очень тепло общаетесь со съемочной группой, да?

– В каком смысле? – спросил я.

К тому моменту я уже обратил внимание, что сам он ни с кем и словом не перекинулся.

– Ну, вы разговариваете со всеми, – сказал он.

Похоже, его это удивляло.

– Да, разговариваю, – сказал я. – Потому что понятия не имею, как сделать хотя бы фотографию, а эти ребята умудряются вывести мою тупую физиономию на экран. И ваше тупое красивое личико тоже. Самые важные люди на площадке – те, кто подключает свет, водит грузовики и следит, чтобы декорации не рухнули нам на головы. Я ответил на ваш вопрос?

Больше он со мной заговорить не пытался.

Один известный молодой актер славился тем, что постоянно опаздывал. При мне такого не случалось ни разу, о чем я как-то и обмолвился парню из съемочной группы.

– О, когда вы на площадке, он такого себе не позволяет, – ответил тот. – Слишком сильно вас уважает. Мы тут молимся, чтобы вы приходили каждый день – тогда бы он вообще не опаздывал.

Никогда не забуду одного выскочку, который являлся с опозданием три дня подряд. На третий день режиссер заявил ему: «Можешь даже не переодеваться, ты здесь закончил. Твой билет на самолет лежит на столе». И это был актер с именем, который варился в нашей среде уже давно. Не обольщайтесь мыслью, что вам это будет сходить с рук легче, чем ему.

И никогда не нойте. Терпеть не могу, когда люди причитают о том, что жизнь несправедлива. Разумеется, она несправедлива! Будь жизнь справедливой, я бы умер еще 40 лет назад. А если бы в мире вообще существовало правосудие, мне следовало бы умереть еще до этого. Но я жив. И не благодаря собственной воле, а благодаря пробуждению осознанности, поднявшейся из самых глубин меня самого.

Я всегда помню, что сказал мне Оливье: когда ты произносишь текст на сцене – пусть даже всего одну минуту, – в эту минуту ты главная звезда. «Держись как король! Как королева! И ради всего святого – говори громче!»

Фразочки в духе «Актерская профессия – это так тяжело, это почти как на поле боя!» вызывают у меня тошноту. Некоторые актеры на полном серьезе считают свою работу опасной. Некоторые настолько уверены в собственной исключительности, что требуют, чтобы на них не смотрели: «Никакого зрительного контакта, пожалуйста». Ну-ну, бедняжки.

Не нравится работа, сынок, – уматывай! Вот что мне хочется им сказать. И смотри, чтобы тяжелая дверь не прищемила твою холеную задницу на выходе!

Пройдись по улице, по любой улице в любом районе, и посмотри, как выглядит по-настоящему тяжелая жизнь. Посмотри на людей, которые каждый день тянут свою лямку – просто чтобы выжить. За любой кассой супермаркета стоят немолодые женщины, упаковывающие продукты для хамоватых покупателей, которые слишком заняты трепом по телефону, чтобы просто сказать «спасибо». На перекрестках старики – ветераны забытых войн – стреляют мелочь. А актеры тем временем зарабатывают себе на жизнь тем, что говорят: «А давайте нарядимся и поиграем!»

Я посоветовал участникам форума прочесть великий голливудский роман Бадда Шульберга[170] «Что заставляет Сэмми бежать?» (Шульберг – тот самый парень, что написал сценарий к фильму «В порту»[171]). В этой книге Сэмми Глик, выходец из Нью-Йорка, приезжает в Голливуд, чтобы сорвать большой куш. Движимый безжалостными амбициями и напором, он прогрызает себе путь на самый верх. Но в финале он сидит в своем гигантском особняке, когда все звезды уже выпили всё его спиртное и разъехались по домам. И он остается один. Маленький Сэмми Глик слишком сильно жаждал успеха – и посмотрите, в какую цену это ему обошлось.

Я сказал актерам на форуме: «Самооценка – это не главное. Вы здесь ради другого – ради осознания собственной ценности. Чем больше в вас страха и уязвимости, тем лучше. Не пытайтесь казаться крутыми. Крутых видно насквозь – маски их не спасают. И вы прекрасно знаете, кто они такие. Их полно по всему городу. Я знаю, что кое-кто из вас подрабатывает здесь в ресторанах и отелях. И прекрасно – выжимайте максимум из того, что имеете. В какой бы дыре вы сейчас ни жили, извлекайте из этого пользу. Если становится совсем невыносимо – найдите другую работу. Будьте открыты миру, и всё получится. Только не позволяйте горечи и обидам затвердеть на вас панцирем. Не превращайте их в свой щит. Потому что тогда наступит конец. Конец и человеку в вас, и актеру».

Работа со студентами заставила меня задвинуть собственное эго подальше – чтобы заниматься ими, а не собой. Эго – убийца. Да, оно творец, но оно же и убийца. В прошлом я был заносчив. Теперь же я дошел до той точки, когда любое проявление барства вызывает у меня отвращение, и я поражаюсь, как мог сам прожить столько лет в таком состоянии. Я переписывался с Райаном Холидеем, блестящим молодым парнем из Техаса, написавшим книгу «Эго – это враг»[172]. Я признался ему, что, кажется, в своей жизни принял не так уж много самостоятельных решений; у меня такое чувство, будто за рулем все это время сидел кто-то другой.

Райан поделился со мной мыслью, которую почерпнул у Сенеки: «Этот дух нам совсем уже скоро придется испустить. А пока он еще в нас, пока мы еще люди, давайте пестовать нашу человечность. Пусть нас никто не боится, пусть никому не грозит от нас опасность. Давайте презирать обиды, потери, ссоры, склоки, издевки, великодушно перенося скоротечные неприятности. Пока мы будем оглядываться, прислушиваясь, что говорят о нас за нашей спиной, смерть наша будет уже тут как тут»[173].

Пока я вел форум, я ощущал это с пронзительной ясностью – что нужно дорожить своей человечностью, что смерть стоит за спиной. Говорить так со студентами – все равно что снимать слой за слоем шелуху с луковицы. Когда случается засуха, после нее остаются лишь груды сухой листвы. И общение с этими молодыми ребятами походило на расчистку шуршащих груд, которые в любой момент могли вспыхнуть и сжечь меня дотла. Студенты счищали с моей души застарелые чешуйки горечи и злости. Они успокоили мой разум.

Ничего не имею против злости – в правильной дозировке. Злость двигает нас вперед. Но времени на нее у меня уже почти не осталось. Я просыпаюсь по утрам и смотрю на своего кота. Он абсолютно счастлив быть котом. Он не хочет быть щенком. Он не хочет быть птицей.

«Мечтайте по-крупному, – сказал я аудитории. – В этом нет ничего дурного. Но помните, что вы – ничто. Ваша жизнь по большому счету вас не касается. Моя жизнь – не мое собачье дело». Я говорил им, что самое главное – просто оставаться в игре. Когда кто-то пытается втянуть меня в обсуждение и высмеивание другого актера, я всегда отвечаю: «Он хотя бы что-то делает! А ты сидишь на заднице и глазеешь».

Я часто вспоминаю знаменитую речь Теодора Рузвельта «Человек на арене» 1910 года. Ее любил цитировать мой отец – как и Берт Монро из фильма «Самый быстрый "Индиан"»:

Важно не то, что скажет критик или человек, который указывает, где сильный споткнулся и как можно было бы справиться лучше. Уважения достоин тот, кто сам находится на арене; чье лицо покрыто пылью, пóтом и кровью; кто сражается мужественно; кто ошибается и снова и снова терпит неудачу, потому что не бывает усилия без ошибок и недостатков. Уважения достоин тот, кто действительно стремится делать дело; кто знает великий подъем и великую преданность; кто тратит себя на достойную цель; кто в лучшем случае в конце познаёт торжество высокого достижения, а в худшем – если терпит поражение, то терпит его, дерзая по-настоящему, так что его место никогда не будет среди тех холодных и робких душ, которым не ведомы ни победа, ни поражение.

Я сказал молодым актерам, что их задача – быть смелыми, счищать с себя шлак, мусор и сухую гниль. «Проснитесь, откройте глаза, радуйтесь жизни!»

И в тот самый день, произнося эти слова перед ними, я разрыдался. Смирение и любознательность этих студентов раскололи меня как яичную скорлупу. Их целеустремленность и надежда вдохнули в меня жизнь. Меня захлестнуло нечто превосходящее мое жалкое разумение – какая-то великая печаль вперемешку с удивительным чувством любви и нежности к каждому прожитому дню.

Я ощутил глубинную правду стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса[174] «Свинцовое эхо и золотое эхо»:

Общение на том форуме обогатило мою жизнь и обострило ощущение собственной смертности. Снова процитирую Эрнеста Доусона:

Автор сценария и режиссер «Отца» Флориан Зеллер[176] – молодой французский гений. Это фильм о человеке, страдающем деменцией, о неумолимом беге времени и боли утраты. Работая над этой картиной, я чувствовал, что в каком-то смысле сам превращаюсь в своего отца, каким он был в последние дни, – пустой взгляд, приоткрытый рот, иллюзия того, что он видит какие-то вещи и слышит голоса.

Флориан щедро включил в саундтрек песни, которые много для меня значили, – в том числе «Je Crois Entendre Encore» («В сиянье ночи лунной»), арию из оперы Жоржа Бизе «Искатели жемчуга», которая заставила меня разрыдаться, когда я впервые услышал ее мальчишкой в Порт-Толботе. Каждый раз, когда звучит эта ария, я испытываю одно и то же: я целиком здесь, в настоящем моменте – и при этом не знаю ровным счетом ничего.

«Отца» мы снимали в огромном ангаре в Уэмбли. То, как виртуозно Зеллер выставил свет в этой квартире – с просачивающимся сквозь окна послеполуденным солнцем и доносящимся снизу шумом улицы, – было просто шедеврально. Ему удалось уловить отчаянный ужас человека, оказавшегося в ловушке собственного разума. А Оливия Колман была просто невероятна в роли моей дочери. Я никогда не дописываю реплики от себя, но в этот фильм добавил несколько слов: «Ветер и дождь». Для меня было что-то невероятно мощное в этом образе – буря за окном, а внутри, в этой неподвижной, тихой комнате, сидит отец.

Мой план по воплощению этого персонажа заключался в том, чтобы говорить очень быстро, как человек, пытающийся угнаться за собственными мыслями. Он живет в мире абсолютной неразберихи, поэтому изо всех сил пытается продемонстрировать окружающим, какой он сообразительный и проницательный. Оттого он и жесток – то и дело срывается на крик. И повторяет как заведенный: «Не надо за мной присматривать! Оставьте меня в покое!»

По ходу фильма он постепенно угасает до состояния, когда перестает понимать, где находится, и начинает верить, что все вокруг его обворовывают.

Я постарался создать для него небольшую предысторию: он был инженером, человеком дисциплинированным, жестким, привыкшим все держать под контролем. Тем, кто судорожно цепляется за любую информацию, даже когда его разум рассыпается на куски. В конце он даже не помнит собственного имени. Он начинает чувствовать, что смерть уже совсем близко.

Чтобы усилить этот образ – показать, кем он был раньше, – я попросил костюмеров подобрать ему клубный или военный галстук. В первых сценах он гладко выбрит и носит пиджак, пытаясь доказать самому себе, что с ним все в порядке. Но часть его сознания уже понимает, что он проваливается в черную дыру.

Мне вспомнился один человек, которого я знал во время службы в армии, – майор с черными усами. Его сапоги всегда были начищены до зеркального блеска, за плечами – высадка в Нормандии и освобождение Берген-Бельзена[177]. Образцово подтянутый, дисциплинированный до мозга костей – но однажды он просто пустил себе пулю в лоб. Что-то в нем надломилось. И все-таки до самого конца он производил впечатление человека, полностью владеющего собой.

Поэтому, играя этого теряющего контроль старика, я решил действовать от противного – попытаться сделать его уверенным, даже воинственным. Его монологи сочетали в себе растерянность и высокомерие: «Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Что вы делаете в моей квартире?.. Вы живете в моей квартире? Прелестно, просто прелестно. Что за бред?» А еще он говорит об умершей дочери так, будто она жива: «Мир вертится. Ты всегда была такой. Вечно тревожишься. Как твоя мать. Твоя мать всегда чего-то боялась. Вечно искала повод для страха. А вот твоя сестра всегда была куда более… По крайней мере она не изводит меня постоянно… Кстати, где она? От нее ничего не слышно?»

Его дочь погибла много лет назад. Зрители об этом знают, и другие персонажи знают, а он – нет.

Флориан Зеллер сказал:

– Давайте не будем раскрывать все карты с самого начала.

– Именно, – согласился я. – Но уже с первой сцены зритель должен понять: с этим человеком беда.

Когда я впервые посмотрел этот фильм, меня накрыло. Я сам уже близок к этому возрасту. И трагедия деменции висит над каждым из нас. Сниматься в этом кино оказалось для меня пугающе легким делом. Я выходил на площадку, видел льющийся в окна солнечный свет, слышал гул машин снаружи, и мне не составляло никакого труда почувствовать, как я умираю изнутри в этой уютной маленькой квартире, не понимая даже, какой сегодня день. И время, проведенное на актерском форуме, подготовило меня к этому так, как ничто другое. Я в неоплатном долгу перед его молодыми участниками за то, что они помогли мне достичь этого состояния.

Спустя два года после форума я, в свои 83, стал самым пожилым обладателем «Оскара» в истории премии – за «Отца».

В тот год я не поехал на церемонию – боялся ковида. К тому же был почти уверен, что статуэтку получит великий Чедвик Боузман за блистательную роль в «Ма Рейни: Мать блюза»[178] – он ушел от нас в тот год, непростительно рано. Я был настолько уверен, что не выиграю, что в момент объявления победителя мирно спал у себя дома в Уэльсе. Мой агент Джереми Барбер позвонил и разбудил меня в четыре утра с криком: «Ты победил! Ты получил свой второй "Оскар"!»

В тот же день я опубликовал в соцсетях ошеломленный пост с благодарностями. Но чего я тогда не сказал, так это того, что чувствую, будто делю эту награду со всеми молодыми актерами с форума. Я смог сыграть роль в «Отце» с такой абсолютной беззащитностью только потому, что они научили меня быть более открытым. Их отчаянная жажда учиться показалась мне невыносимо прекрасной.

Делясь с ними всем, чем только мог, я наконец преодолел свое отвращение к «чувствительной» стороне этого ремесла и открыл внутри себя совершенно новый колодец эмоций. Сейчас, как никогда прежде, я чувствую истинность строк Уильяма Батлера Йейтса[179], моего любимого поэта. Теперь это моя главная роль – сидеть у камина и вспоминать.

В эти дни поэзия все чаще и чаще возвращает меня в детство. Когда я читаю Йейтса, то снова становлюсь угрюмым маленьким мальчиком, бредущим по тоскливой Дьюк-стрит в Порт-Толботе. Стоит мне произнести вслух пару строк Дилана Томаса – и я вдруг чувствую запах теплого хлеба из отцовской пекарни, словно кто-то только что открыл дверцу печи прямо здесь, в этой самой комнате.