В 2000 году меня избрали почетным мэром Пасифик-Палисейдс. Во время праздничного парада я ехал на заднем сиденье кабриолета и махал толпе. На моем лице сияла улыбка, но в голове крутилась одна мысль: какого черта я здесь делаю?

В толпе в тот день мне помахала Стелла Арройаве – владелица антикварного салона Om Asian Fine Art and Antiques. Тогда она была для меня просто красивым лицом вдалеке. Потом Стелла призналась, что в тот момент повернулась к сотруднице и сказала: «Я только что видела своего будущего мужа».

Год спустя я зашел к ней в магазин. Я забредал туда и раньше, но с ней самой мы не пересекались. Салон был набит пестрой коллекцией антиквариата, статуэтками буддийских божеств и всевозможной мебелью.

Стелла поприветствовала меня из-за своего стола; это был очень радушный прием – она буквально расплылась в улыбке. Я присмотрел индийский сундук для приданого XVIII века и еще пару великолепных вещей. Залюбовался искусно вырезанным китайским свадебным креслом, и Стелла настояла, чтобы я принял его в подарок.

Я предложил заплатить и спросил, можно ли доставить все в тот же день.

– Сделаю все возможное, – ответила она.

В тот же вечер она приехала ко мне домой. Мы расставляли вещи и незаметно разговорились. Я поймал себя на мысли, что она меня чертовски привлекает, но при этом понимал: в моем нынешнем состоянии я ни для кого не пара. Я спросил, замужем ли она.

– Нет, – сказала она.

Она вспоминает, что, услышав это, я практически выставил ее за дверь. Я не хотел ни с кем связываться. Никому не доверял.

И все же она не шла у меня из головы. Она была не только красивой, но и загадочной. В ней странным образом сочетались независимость и теплая, почти материнская забота. Было ясно, что она привыкла жить полной, самостоятельной жизнью. И мне захотелось узнать о ней всё. На следующий день я позвонил ей и пригласил на ланч. И на следующий день тоже позвонил. И на следующий. Судя по всему, ей нравилась моя компания, но она явно не спешила переводить наши отношения в серьезное русло.

Я узнал, что детство у нее было непростое, но она выстроила себе прекрасную жизнь – сама, без опоры на мужчину. Она объездила полмира – от пляжных вечеринок на островах до изучения европейских столиц. Кем она только не работала, чем только не увлекалась – но главным для нее были актерство и торговля предметами искусства и антиквариатом. А еще я увидел в ней столько сострадания и доброты, сколько не встречал прежде ни в ком. Она трепетно заботилась о своей большой семье – была любящей сестрой, дочерью, тетей, кузиной.

Через несколько свиданий она рассказала о своем первом впечатлении в тот день на параде. Она сказала, что я, конечно, махал всем с улыбкой, но выглядел очень одиноким человеком.

– Ты казался таким потерянным, – сказала она на одной из наших первых встреч. – Я все никак не могла забыть твои печальные глаза.

Я ответил, что развожусь и все такое, и да, я действительно несчастлив и, пожалуй, одинок. Но при этом я упрямо твердил, что никого не ищу и никто мне не нужен.

Внешне все выглядело нормально. Но Стелла видела меня насквозь. Она не приняла моих отговорок и принялась методично разбирать меня по частям. Взялась за меня всерьез.

– Что с тобой происходит? – спросила она – не для красного словца, а по-настоящему. – Что тебя гложет, если копнуть глубже?

– Ничего, – сказал я. – Не хочу об этом говорить.

Она сказала, что своей замкнутостью я делаю хуже только себе. И посоветовала сходить к психотерапевту. Я никогда не пытался «обратиться за помощью» – так это принято называть в Лос-Анджелесе.

Моя реакция: О нет! Только не душевные копания. Увольте. Соберись, тряпка. Повзрослей. «Хотите поговорить об этом»? Черта с два. О чем тут говорить? О мыльных пузырях психоанализа, лопающихся в воздухе? Меня вполне устраивает то, какой я есть. Жалею ли я о чем-то? Да, кое о чем. Но не так, чтобы кишки сводило. Я просто принимаю собственный изъян, неврологический сбой у себя в голове. Ну и что с того? У меня нет никакого желания в этом вариться. Со своими проблемами я разберусь сам. Я сильный. Я прошел долгий путь. Мне всё по плечу.

Вот такой была моя защитная реакция – броня толщиной с носорожью шкуру – на любую попытку помочь или дать совет.

И все же чем чаще я прислушивался к Стелле, тем счастливее становился. Со временем она разговорила меня, вытащила из меня историю моей жизни и сказала: «Я буду любить тебя, даже если ты этого не хочешь».

Она вскрыла меня как консервную банку, помогла выкорчевать застарелые страхи и сожаления – и это подарило мне свободу. «Что бы ни таило в себе прошлое, – говорила она, – ты можешь это признать и двигаться дальше».

Illegitimi non carborundum.

* * *

Мне предложили озвучить рекламный ролик для немецких иллюзионистов Зигфрида и Роя. В то время я не очень хорошо знал Лас-Вегас. Я был там лишь однажды, в конце 1970-х, ходил на концерт Фрэнка Синатры в Caesars Palace (это было потрясающе), вот и всё. Но когда Рик Никита, мой тогдашний агент и близкий друг, позвонил и спросил, не хочу ли я взяться за эту озвучку, я ответил, что готов их выслушать.

Зигфрид и Рой ставили в отеле Bellagio грандиозное шоу-феерию с магией и большими кошками – белыми львами и белыми тиграми, самыми настоящими хищниками. Эти двое сумасшедших сами придумали свое шоу. Они начинали на скромных площадках, преодолевая обычные трудности – безденежье и борьбу за выживание – в попытках прорваться в топовые отели. На небольших сценах им улыбнулась удача, но именно безумный пиар-гений по имени Берни Юман сделал им имя и вывел в высшую лигу.

Рик Никита меня сразу предупредил: «С их стороны сделку курирует бизнес-менеджер, и он хочет встретиться с тобой, чтобы обсудить денежный вопрос. Я знаю, что ты любишь идти людям навстречу, но твой агент – я. Не подписывай никаких документов».

Этот персонаж, мистер Юман, заявился ко мне в Охай. Уж не из мафии ли он? Понятия не имел. Помню только, что в то утро, ожидая его визита, я раз за разом прокручивал в голове слова Рика. Ничего не подписывай. Ничего не подписывай. Ничего не подписывай.

В дверь постучали. На пороге стояли трое – они как будто сошли с экрана гангстерского фильма. Тот, что посередине, был весь в черном. Стоило мне открыть дверь, он рухнул на колени.

– Пожалуйста, мистер Перкинс! У нас совсем нет денег, но не могли бы вы озвучить ролик для моего шоу?

Двое других явно смутились.

– Берни, встань, – сказал один. – Встань с пола.

Так вот кто был этот ползающий на коленях человек – Берни Юман.

Он поднялся и начал извиняться:

– Простите, мистер Перкинс…

Другой парень пробормотал:

– Хопкинс, Берни. Он Энтони Хопкинс. Не Перкинс.

Не успел я закрыть дверь, как эта троица уже по-хозяйски расположилась у меня на кухне. Через два часа они ушли. Я позвонил Рику.

– Я ничего не подписывал, – доложил я. – Но, кажется, мистер Юман свистнул мой бумажник.

Такой была моя первая встреча с Бернардом Юманом.

Вторая состоялась три дня спустя, когда он снова нарисовался у меня на пороге. С ним были еще три человека. Одним из них оказался Мухаммед Али. Юман долгие годы работал роуд-менеджером[150] у легендарного боксера. Двое других – Брайан и Майра Гринспун из Вегаса. Отец Брайана, покойный ныне Хэнк Гринспун, был владельцем газеты Las Vegas Sun, и этот ушлый Юман уговорил Хэнка разместить рекламу шоу Зигфрида и Роя прямо на первой полосе. Такого в истории еще не бывало. Это серьезная газета, а не рекламный буклет. Но напор Юмана был таков, что Хэнк Гринспун сдался.

С таким пиаром (и, полагаю, благодаря моему голосу) Зигфрид и Рой сорвали куш. Билеты в Bellagio разлетались вмиг.

Берни из кожи вон лез, чтобы помочь моей матери, когда я перевез ее в Лос-Анджелес из Уэльса. Ее верные друзья Ив и Джин Уильямс делали все возможное, но у них были свои семьи. Мама полюбила Калифорнию – казалось, она там оживала, просыпалась заново. А еще она полюбила Берни, его жену и всю семью Гринспунов.

Как-то на выходных мы повезли маму в Лас-Вегас на Зигфрида и Роя – она была от них без ума. В отеле я пожелал маме спокойной ночи и открыл дверь номера, где мы жили со Стеллой. Увидел ее – и почувствовал, как лицо само расплывается в улыбке. Я был так счастлив ее видеть. Она подняла глаза и улыбнулась мне в ответ. Я всегда обожал эту улыбку. Я называю ее голливудской.

– Что? – спросила она, озадаченная выражением моего лица.

– А давай поженимся, – сказал я.

– Поженимся? – переспросила она. – Это с чего вдруг?

Я знал, что Стелла никогда не хотела замуж. Она дорожила своей свободой. Но со мной, убеждал я, у нее будет и компания, и свобода – потому что я и сам дорожу своим одиночеством. Нам хорошо вдвоем. Нам нравятся одни и те же вещи. Мы умеем вместе дурачиться. Рядом друг с другом мы становимся лучше. Нам определенно стоит пожениться.

– Ну хорошо, – сказала она.

– Хорошо? – переспросил я.

– Да.

Свадьба прошла чудесно – скромная церемония в доме в Малибу, где нас обвенчали пастор и буддийский монах. Матери никогда не нравились женщины, которых я выбирал. Но Стелла сразу пришлась ей по душе. Очень скоро они стали лучшими подругами.

На вечеринке я с наслаждением наблюдал, как мать болтает с Микки Руни[151], а родственники Стеллы общаются с моими агентами. Каким же было подарком разделить этот день со столькими старыми и новыми друзьями.

Вскоре после свадьбы мать умерла. Ей было 89. Стелла оставалась с ней до последней минуты. А мне мать в тот день почему-то велела уйти из дома. Думаю, не хотела, чтобы я видел, как она умирает. И я ушел. Часа через два, когда я обедал в ресторане, зазвонил телефон. Стелла сообщила, что мамы не стало.

– А, – сказал я. – Ладно.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила Стелла.

Она плакала. Мне показалось, что моя невозмутимость ее не просто ошеломила – она ее разозлила.

– Ну а что тут скажешь? – ответил я.

Стелла положила трубку и пошла заниматься организацией похорон, наверняка сокрушенно качая головой.

Но именно такая реакция по-прежнему была мне свойственна в моменты, когда, казалось бы, полагалось испытывать сильные чувства. Старый фокус, усвоенный еще в детстве: ничего не показывай. Особенно горе.

На похоронах добрый пастор бубнил и бубнил без конца. Я хотел, чтобы это прекратилось. Сидя на церковной скамье, я чувствовал, что задыхаюсь.

И все же в последующие дни я смог оглянуться назад и осознать, как мне повезло, что мы провели вместе столько времени и что свои последние годы она доживала со мной в одном городе.

А еще я был рад, что она успела увидеть, как я добился успеха. В год ее смерти я получил звезду на голливудской Аллее славы – на той самой улице, по которой гулял в свой самый первый день в Лос-Анджелесе много лет назад. Тротуар из терраццо живо напомнил мне такие же полы из терраццо во времена моей юности – пол на кухне, которым так гордилась мама, и пол в Ассоциации молодых христиан, где я произнес свои первые слова на сцене.

На первом своем выходе я поклялся доказать разочарованным родителям, что они ошибаются.

А на втором благодаря маленькой пасхальной пьесе понял, как именно это сделать.

Терраццо. Терраццо. Терраццо.

* * *

В середине 2000-х мы со Стеллой решили развлечься и сделать совместный проект. Я написал экспериментальный сценарий под названием «Вихрь». Сюжет строился как поток сознания. Сцены никак не связаны друг с другом; всё кажется хаотичным, обрывочным, без единой линии повествования. Плюс фильм внутри фильма. Мой персонаж, сценарист Феликс Бонхоффер, наблюдает за концом собственного существования, не в силах отличить фантазию от реальности. В его сознании вспыхивают и перемешиваются его собственные воспоминания и кадры исторических событий. На протяжении всего фильма его затягивает в водоворот хаоса.

После долгих лет послушного следования сюжетным канонам мне захотелось поиграть и нарушить правила. Я не пытался сделать какое-то громкое заявление. Просто хотел подшутить надо всем подряд, выразить свой взгляд на мир – эдакая трагикомедия абсурда, не значащая ровным счетом ничего. Я с удовольствием играл с иллюзорной природой времени, памяти и сновидений.

Пока я работал над фильмом, мне давали массу советов, которые я благополучно игнорировал. Суть заключалась не в том, чтобы снять обычное кино, рассчитанное на обычный успех. Я хотел, чтобы фильм состоялся по своим собственным правилам. И, мне кажется, так и вышло. Да, он не собрал кассу, и рецензии были так себе, но мне понравился сам процесс, и я не отрекаюсь от этой картины – делать ее было весело. Вообще, когда я смотрю кино, то всегда думаю о том, что происходит за кадром. Когда в финале «Искателей» Джон Уэйн уходит в бескрайнюю прерию, я знаю: прямо за рамкой кадра навалены горы оборудования, кабели, софиты, стоят грузовики и палатки с едой; там замерла невидимая съемочная группа, а великий сварливый Джон Форд ждет нужной секунды, чтобы рявкнуть: «Снято!»

Для меня это великолепная метафора жизни. Рано или поздно прозвучит последнее слово. И эпитафией станет: «Всё! Снято, всем спасибо!» И каждый побредет своей дорогой в свой маленький ящик на холме. В «Вихре» кино стало для меня метафорой самой жизни. Быть может, все это лишь сон? Кто знает.

Увы, хорошего режиссера из меня, похоже, не вышло. Многие актеры становятся отличными режиссерами, но я не из их числа. Мне не хватает объективности. Попробовав себя в этом деле, я стал еще больше восхищаться хорошими режиссерами. Когда я смотрю фильмы Хичкока, меня охватывает трепет.

В «Психо», когда Энтони Перкинс в роли Нормана Бейтса спускается из дома в офис, сцена снята одним кадром. Он хочет пригласить Джанет Ли перекусить. В нем чувствуется какая-то скованность, и ты мгновенно понимаешь: у парня проблемы с женщинами – это первая подсказка. То, как Хичкок снимает дом, безошибочно дает понять – это логово монстра. А в сцене, где детектив заходит в контору проверить гостевую книгу, Тони Перкинс нависает над ним, словно огромная хищная птица, и ты думаешь: «Сейчас этого парня убьют». Гениально выстроенный кадр.

В хичкоковской «Тени сомнения» 1943 года герой Джозефа Коттена приезжает в дом к сестре. Его племянница, которую играет Тереза Райт, в полном восторге – приехал дядюшка Чарли! Она им очарована. Но за ужином, когда суетливая сестра трещит без умолку, свет падает на лицо Коттена так, что становится ясно: перед нами не веселый дядюшка, а убийца.

Позже он произносит беспощадный монолог, обращенный к племяннице: «Ты проживаешь свой обычный день, а ночью спишь и видишь обыкновенные мирные глупые простые сны. А я принес тебе кошмары. Так ведь? Или это была глупая маленькая ложь? Ты живешь словно во сне. Ты слепая. Откуда тебе знать, каков мир? Ты знаешь, что мир – грязный хлев? Ты знаешь, что за фасадами домов скрываются свиньи? Мир – это ад. Не все ли равно, что в нем происходит?»

В актерской среде ходило множество баек о феноменальной дотошности Хичкока. Хьюм Кронин рассказывал, что на съемках этого фильма попросил разрешения сдвинуться буквально на волосок, на что Хичкок ответил: «Нет, вы выйдете из света. Стойте точно там, где стоите». Джеймс Стюарт вспоминал, что во время работы над «Окном во двор» он вообще не уходил с площадки – не отрываясь смотрел, как Хичкок выставляет свет. И, само собой, Хичкок бывал безжалостен к тем, кто ему перечил. На съемках «Спасательной шлюпки» Мэри Андерсон пожаловалась, что он снимает ее не с лучшей стороны. Хичкок ответил: «Мисс, на своей лучшей стороне вы сидите». А когда один актер спросил: «Мистер Хичкок, какова моя задача в этой сцене?» – тот отрезал: «Получить работу».

* * *

Перед началом съемок фильма «Самый быстрый "Индиан"» – байопика по сценарию и в постановке Роджера Дональдсона о том, как мотогонщик Берт Монро пытался побить мировой рекорд скорости, – Стелла сказала Брюсу Уиллису: «Присмотри за моим мужем, ладно? Он же ненормальный». Она боялась, что я полезу сам выполнять все трюки. И была абсолютно права.

Я нашел Монро крайне занятным персонажем. Его считали чудаком – каким он, в общем-то, и был, – настоящим волком-одиночкой. Он приехал из Инверкаргилла, что в Новой Зеландии. Страстью всей его жизни был тот самый маленький мотоцикл, который он собрал своими руками и назвал «Индиан». Люди крутили пальцем у виска, узнав, что он собирается на соляное озеро Бонневилль с намерением побить мировой рекорд скорости. Да, он был со странностями, но отнюдь не дураком. Моя задача состояла в том, чтобы стать им, хотя внешне мы были не слишком похожи.

Когда я познакомился с его племянницей, она рассказала: «Дядя Берт учил меня всегда говорить "да", и если ты во что-то поверила, то это уже полпути к цели».

С такой философией, конечно, недолго и до беды, но Монро был человеком добродушным. Похоже, ему нравились все подряд, а уж детей он просто обожал. Мировой мужик, с отличным чувством юмора.

– Мой папа думает, что у тебя ничего не получится, ты проиграешь, – говорит Берту мальчик в фильме.

Берт клянется доказать, что отец мальчика неправ.

– Я тебе верю, – говорит мальчик.

– Спасибо, дружище, – отвечает Берт.

Я восхищался духом Монро. Когда в Бонневилле он выкатил свой самодельный драндулет и заявил, что побьет на нем мировой рекорд, все были в шоке.

В нашем фильме есть момент, когда один парень вытаскивает из мотоцикла какую-то затычку и спрашивает: «Это что такое?»

– Пробка от бутылки бренди, – отвечает Монро.

Люди считали его психом, но он сделал это – разогнался до 200 миль в час и побил мировой рекорд скорости на суше.

Как-то раз на площадке ко мне подошел Роджер Дональдсон и заговорщицки спросил: «Стелла уже здесь?»

– Еще нет, – сказал я.

– В таком случае, – сказал он, – ты не против лечь на дорогу, чтобы мы протащили тебя по песку, зацепив за бампер вот этого грузовика?

– Легко, – ответил я.

И меня протащили по соляным равнинам на скорости 40 миль в час. Я посмеивался про себя, думая о том, что Стелла, увидевшая, как я сам выполняю трюки, пугала меня куда больше, чем содранная кожа.

Спустя несколько лет меня пригласили во вселенную Marvel: мне досталась роль Одина, отца Тора – бога мудрости, поэзии, войны, смерти, прорицания и магии. Вместе со своим сыном Тором, которого сыграл Крис Хемсворт, он защищает божественное царство от угроз планетарного, космического и – иногда – семейного масштаба. Крис вкалывал в спортзале по четыре-пять часов в день, чтобы вылепить такое тело. Он отличный парень, прекрасный актер, без всяких выкрутасов. Никаких голливудских понтов. Настоящий австралиец – просто берет и делает свое дело.

Кеннет Брана[152] как режиссер невероятно точен. Я видел его работы в театре и кино, а познакомились мы за много лет до этого, когда я снимался с его тогдашней женой Эммой Томпсон[153]. Его часто сравнивали с Лоренсом Оливье – он даже сыграл его в фильме «7 дней и ночей с Мэрилин». И режиссура его действительно напоминала Оливье: профессиональная, гибкая, умная.

В каком-то смысле фильмы с масштабными спецэффектами – это немного NAR, если использовать терминологию Грегори Пека. Эту байку мне рассказал человек, который в 1951 году работал в Лондоне на студии, перестроенной под настоящий корабль для съемок фильма «Капитан Горацио Хорнблауэр». Наткнувшись на сценарий Грегори Пека, он заметил, что на некоторых страницах стоит пометка NAR. Вернул сценарий Пеку, тот поблагодарил.

– Мистер Пек, можно спросить, что значит NAR?

Пек ответил:

– Актерской игры не требуется[154].

Джон Уэйн говорил, что в вестернах ему особо играть не приходилось – за него играла пустыня. Недавно я сыграл римского императора Веспасиана. Мы снимали в Марокко, на гигантской пустой арене, выстроенной для гонок на колесницах. Лошадей собирались дорисовать на этапе постпродакшен. Включаешь классического «Бен-Гура»[155] – и там арена кишит массовкой, животными, там бьет ключом реальная жизнь. Ничего не имею против комбинированных съемок, но, по-моему, разница налицо. Заменяя реальность компьютерной графикой, ты выхолащиваешь что-то живое. Я бы не сказал, что это убивает актерскую игру, но сам все же предпочитаю натурные съемки – в реальном месте, с живыми людьми.

Эти совершенно разные роли, сыгранные по всему миру в самых разных форматах, в конечном итоге вернули меня к Шекспиру и к роли, которую я считаю величайшей из когда-либо написанных для актера: к королю Лиру.