В 1952 году, в одно из воскресений, мы с родителями пошли на дневной сеанс посмотреть на Чарли Чаплина в «Огнях рампы»[108] – фильме, который он снял в самый разгар газетной травли, устроенной ему на волне «красной угрозы»[109]. Картина открывается мощным нарастанием музыкальной темы героини – балерины Терри в исполнении Клэр Блум – и титрами на экране: «Чарующие огни рампы – старики должны оставить их, когда приходят молодые». Что-то в этом фильме зацепило то одиночество, что пряталось в моем сердце.

Действие разворачивается в лондонских мюзик-холлах, знакомых Чаплину до мельчайших деталей. Его герой – стареющий клоун по имени Кальверо, растерявший публику, – спасает балерину Терри от попытки самоубийства. «Зачем вы не дали мне умереть?» – говорит она.

Кальверо отвечает: «А куда торопиться?» А потом: «Есть нечто столь же неизбежное, как смерть, – и это жизнь! Жизнь, жизнь, жизнь!» А когда его спрашивают, ненавидит ли он театр, он говорит: «Ненавижу. Я и вид крови ненавижу, но она течет в моих жилах».

Какую пронзительную боль он обнажал в этих сценах! Я заболел этим фильмом. Он задел во мне какую-то струну. Я хотел быть им.

– Опять пойдешь смотреть? Господи помилуй, – повторял отец всю неделю, пока я бегал в кинотеатр при каждой возможности – снова и снова на «Огни рампы».

В конце фильма Кальверо вновь обретает любовь публики – и в ту же ночь умирает. Он говорит Терри: «Сердце и разум – какая непостижимая загадка».

Отец купил мне маленький проектор, и я крутил на нем отрывки из старых чаплинских фильмов – «Золотая лихорадка», «Новые времена». До сих пор помню запах раскаленной лампы внутри проектора и то, как луч света падал на натянутую на стене простыню, перед которой я сидел как завороженный. Я написал Чаплину восторженное фанатское письмо об «Огнях рампы» и отправил его до востребования на почтамт в его швейцарском городке, а он прислал в ответ вежливую машинописную благодарность.

И вот 40 лет спустя по приглашению дочери Чаплина Джеральдины[110] я сижу в саду того самого дома в Швейцарии, куда когда-то пришло мое письмо. Роберт Дауни-младший, с которым мы вместе снимались в фильме «Чаплин» 1992 года, тоже приехал. Когда я сел за рояль Чаплина, меня вдруг пронзило чувство, что каким-то образом мечта моей жизни сбылась. После этого визита я вернулся на съемочную площадку «Чаплина», в дверь моего трейлера постучали. Вошел Ричард Аттенборо[111] и объявил: «Тебя только что номинировали на "Оскар"».

Если бы в 1952 году кто-нибудь сказал подростку с крошечным проектором, что через 40 лет он будет сидеть в саду Чарли Чаплина и в тот же самый день узнает о номинации на «Оскар», я бы ни за что не поверил. Но «Молчание ягнят» оказалось кассовым хитом и получило несколько оскаровских номинаций.

Я совершенно не рассчитывал на победу и даже пытался отвертеться от церемонии. Думал, что на худой конец смогу изобразить, будто намертво застрял в пробке где-нибудь в центре города. Но позвонил мой агент и сказал, что увильнуть не получится – лучше даже не пытаться. Он был прав. Это выглядело бы как неуважение к Академии и черная неблагодарность. А я не хотел проявлять неуважение. И все-таки от подобных мероприятий меня охватывала необъяснимая тревога. Дело было не в людях, а во всей этой мишуре и помпе. Зачем я вообще пошел в актеры – сам не понимаю.

– Отвертеться не выйдет, – сказал мой друг Боб Палмер.

– Да знаю, знаю, – тихо ответил я.

– И подготовь речь на случай, если победишь.

Я вырядился по полной: смокинг, бабочка – все как положено. Жена тоже была при полном параде и готова к выходу. Она уже давно бросила воевать с моим необъяснимым отвращением к светским мероприятиям. Но в тот вечер я сделал над собой усилие. Глубокий вдох. Все это ерунда.

Отец, давно отошедший в мир иной, явился ко мне призраком: «Закончишь в одиночестве. Без единого друга. Ты этого хочешь?»

«Заткнись!» – подумал я. Но в глубине души боялся, что он прав. Я добился кое-какого прогресса в бегстве от своего прошлого, но весьма скромного.

У отеля нас подобрал лимузин. К нам присоединились Боб Палмер с женой. Долгая дорога через центр до павильона Дороти Чандлер[112]. Мы все вылезли из машины.

– Улыбайся, Тони. Улыбайся.

Сквозь стиснутые зубы:

– Я улыбаюсь!

Вспышки, блиц-интервью журналистов.

– Как вы ощущаете себе на церемонии вручения «Оскара»?

– Да нормально.

Улыбка.

В зоне для приема гостей стоял сплошной гвалт. Поцелуи, объятия, платья, вытянутые шеи. Кто в фаворе, кто в пролете? Жу-жу-жу.

Ко мне подошла какая-то женщина:

– Ты его получишь.

– Что?

– «Оскар».

И она растворилась в этом бедламе.

Церемония началась. Ведущий Билли Кристал[113] сорвал шквал аплодисментов, когда его вывезли на сцену пристегнутым к больничной каталке и в маске Лектера. Я не знал, как на это реагировать. Шоу тянулось бесконечно. Потом дошли до награды за лучшую мужскую роль второго плана. Джек Пэланс получил статуэтку за «Городских пижонов»[114]. Следом – главные номинации, «большая пятерка»[115].

Джоди Фостер забрала «Оскар» за лучшую женскую роль – за Кларису в «Молчании ягнят». Потом объявили лучшего актера. Кэти Бейтс[116] вышла на сцену вскрыть конверт.

«И "Оскар" получает… Энтони Хопкинс за "Молчание ягнят"». В тот же вечер мы взяли и «Лучший фильм» – первый триллер, которому это удалось, и всего лишь третий фильм в истории, собравший все пять главных наград.

Помню, как поднимался на сцену. Кэти Бейтс вручила мне статуэтку. Судя по всему, я произнес речь. Потом мне передали, что среди прочего я сказал буквально следующее: «Мой отец умер ровно 11 лет назад, в этот самый вечер, так что, может быть, он тоже как-то к этому причастен, не знаю».

Потом меня увели за кулисы. Вопросы от прессы. Все прошло хорошо. Я выдержал это почти без всякой тревоги. Для меня это было в новинку. Позвонил матери в Уэльс – около четырех утра по британскому времени. Она была в гостях у своих близких друзей, Ив и Джина.

– Смотрела по телику? – спросил я.

Дурацкий вопрос.

– Конечно, смотрела. Зачем еще мне не спать в четыре утра? Отец бы тобой гордился. Мальчишка с Верн-роуд из Порт-Толбота.

– Да, кажется, я неплохо справился.

Вот и всё.

Я победил свою тревогу.