К концу восьмимесячного прогона «М. Баттерфляй» на Вест-Энде, в сентябре 1989-го, я одуревал от скуки. Как-то утром перед дневным спектаклем я сходил на «Миссисипи в огне» с Джином Хэкменом и вышел из кинотеатра с одной мыслью: вот бы сыграть в большом голливудском фильме. Интересно, случится ли это когда-нибудь? Я думал, что вряд ли. Незадолго до этого я снимался в одной мелочи с Микки Рурком, и, когда тот в какой-то сцене слишком крепко сдавил мне шею, я оттолкнул его со словами: «Еще раз так сделаешь – лицо тебе разобью».

Скука и раздражение – таким было мое настроение на исходе этого театрального контракта. А потом в один прекрасный четверг после обеда зазвонил телефон в театре.

– У меня тут в офисе киносценарий, – сказал мой лондонский агент Дик Блоджетт. – Любопытная вещь. Хочешь почитать?

– Да. Я сейчас в театре.

– Знаю. Потому и звоню тебе туда. Ты пробудешь там до вечера? Могу прислать сценарий прямо сейчас.

– А о чем фильм? – спросил я.

– Называется «Молчание ягнят». Режиссер – американец, Джонатан Демми. Он хорош.

– Молчание… кого, ты сказал? – переспросил я.

– «Молчание ягнят».

– Это что, детский фильм?

– Нет, скорее криминальный. Твоего персонажа зовут Лектер. Роль не очень большая, но Демми, похоже, горит желанием, чтобы играл именно ты. Очень в этом заинтересован. Главная роль, кажется, у Джоди Фостер.

– Хорошая актриса. У нее ведь уже есть «Оскар»?

– Есть. Так будешь читать?

– Да. Присылай.

Отзывы на «М. Баттерфляй» были по большей части прохладными, а некоторые и вовсе разгромными. За лето зрителей в зале заметно поубавилось. Я считал дни до конца показов. К тому времени мне стало окончательно ясно, что театр – это не мое. Играть одно и то же вечер за вечером было невыносимо скучно. «Зачем я вообще этим занялся? – то и дело спрашивал я себя. – А вот кино – это совсем другая история. Минимум повторов. Путешествия. Хорошие деньги. То, что надо! Ты постоянно в движении. Ни к чему не привязан. Это "Молчание" может оказаться любопытным. Джоди Фостер? Звучит неплохо».

Через полчаса привезли сценарий. На обложке Дик нацарапал: «Лектер».

Я налил себе чаю и сел читать. На 15-й странице остановился. И позвонил в агентство.

– Привет. Ну как? Что скажешь? – спросил Дик.

– Дальше читать не хочу, – ответил я. – У нас есть твердое предложение?

– В чем проблема? Не хочешь читать, но спрашиваешь про предложение? Странно звучит.

– Это лучшая роль из всех, что мне попадались. И я не хочу читать дальше, если реального предложения нет.

– Понял. Перезвоню.

Звучало обнадеживающе, так что я дочитал сценарий Теда Тэлли, написанный по мотивам бестселлера Томаса Харриса. Потом вышел на улицу, купил сэндвич и кофе.

Раздался звонок.

– Джонатан хочет, чтобы Лектера сыграл ты. Предложение реальное. Завтра он вылетает в Лондон. Я достал ему билет на твой субботний спектакль, а после он хочет поужинать с тобой и поговорить. Устраивает?

– Отлично. Фантастика.

– Что, хорошая роль этот Лектер?

– Лучшая. Из тех, что меняют жизнь.

– Роль небольшая, но раз ты считаешь, что она того стоит, – дерзай. Поздравляю.

Настала суббота. У служебного входа мне передали записку: «Увидимся после спектакля, мистер Хопкинс. Джонатан Демми».

После спектакля мы встретились и зашли в итальянский ресторанчик через дорогу. Он засыпал меня вопросами: что я думаю о сценарии? Есть ли соображения насчет Лектера? Каким я собираюсь его играть?

– Как компьютер ЭАЛ–9000 из кубриковской «Космической одиссеи», – ответил я. – Тихо и вкрадчиво.

В начальных сценах фильма стажер ФБР агент Клариса Старлинг получает от своего начальника Джека Кроуфорда опасное задание: опросить жестокого преступника – бывшего психиатра, отбывающего пожизненный срок за убийства. Серия этих бесед должна пройти в лечебнице для невменяемых преступников.

Кроуфорд велит Кларисе строго придерживаться опросника и не допускать никакого сближения. Иначе говоря – полностью контролировать ход беседы. Не давать допрашиваемому устанавливать свои правила.

– Кто объект? – спрашивает Клариса.

– Психиатр Ганнибал Лектер.

– Ганнибал-каннибал.

Кроуфорд предупреждает Кларису: не делитесь с Лектером ничем личным. «Не дайте ему проникнуть в ваш мозг».

Прочитав эти строки, я мгновенно понял персонажа. Рисунок его личности сложился у меня в голове как пазл. Лектер описан как чудовище. Вот она – подсказка. Не играть чудовище. Играть его тихую, обходительную версию. Выстроить «роман» со Старлинг. Обольстить ее. Полностью перехватить контроль над разговором. Игра в кошки-мышки. Азарт. И затянуть в эту игру зрителя.

Когда Старлинг приходит побеседовать с серийным убийцей Ганнибалом Лектером, тот видит ее насквозь, и каждое его слово бьет в цель. Его внимание – легкое, точное, неотступное. Проникающее. Не сексуально – психологически. В основе этой истории лежит мифологический сюжет «Красавица и чудовище».

При первой встрече с Кларисой Лектер впечатлен ее профессиональной отвагой. Молодая женщина – против матерого серийного убийцы. Она приходит за помощью и советом доктора Лектера, но тот сперва играет с ней. Проверяет ее на прочность. Он знает, как просверлить крошечный ход к ней в мозг. Он выбивает ее из колеи, комментируя ее одежду – и то, что за ней стоит.

«Вы ведь так честолюбивы?» – говорит он, и, читая сценарий, я слышал, как произношу эти слова – холодным, зловещим, убийственно рассудительным голосом. «Знаете, на кого вы похожи с этой дорогой сумочкой и дешевыми туфлями? На деревенщину. Отмытую, суетливую деревенщину, лишенную вкуса. Хорошее питание пошло вам на пользу, но вы наверняка прямой потомок белой голытьбы, не так ли, агент Старлинг? И этот акцент выдает в вас уроженку Западной Вирджинии». Клариса бросает ему вызов: «Вы проницательны, но хватит ли у вас духу направить свой талант на самого себя?» На что Лектер отвечает: «Как-то переписчик стал приставать ко мне с вопросами. Я отведал его печень с тушеными бобами и чудным кьянти».

В следующем месяце мы с Демми и частью его съемочной группы встретились в Hotel des Artistes в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Джонатан принадлежал к редкому виду режиссеров – он был неизменно полон доброжелательности, энтузиазма и жизнелюбия. Он с упоением рассказывал о том, как Джоди Фостер сыграет Кларису Старлинг, и упомянул, что съемки пройдут в настоящей Академии ФБР в Куантико, в штате Вирджиния.

Кое-кто из коллег Джонатана заметно нервничал из-за моей кандидатуры, но он начал встречу с того, что видел меня в роли Фредерика Тривза в «Человеке-слоне» и убежден: для Ганнибала Лектера я подхожу идеально.

– Но ведь Тривз – хороший человек, – сказал я. – Мягкий, деликатный.

– Верно, – ответил Демми, – но Лектер, как и Тривз, – высокоразвитый, культурный интеллектуал, просто он заперт в больном мозгу.

И ведь он был прав. Тривз и сам мучился вопросами о собственной доброте. Есть сцена, где он говорит: «Ради чего все это было? Зачем я это сделал? Хороший я человек или плохой?» И произносит эти слова нейтральным, бесцветным голосом – именно таким я представлял себе голос Лектера. Именно с такой ровной, выверенной уверенностью ЭАЛ–9000 обращался к экипажу корабля: «Привет, Дейв».

Само щелкающее звучание фамилии Лектер рождало в голове образ эдакого механического черного ящика. Ноль эмоций. Ноль сочувствия. Никакой потребности в чувствах или желаниях. Лектер никуда не торопится. Он – экспонат в стеклянном коробе. Полное отсутствие чувств и плотских порывов делает его безжалостной, леденящей душу сущностью – воплощением дьявола.

– А вы не хотите взять на эту роль американского актера? – спросил я Джонатана Демми.

Он рассмеялся:

– Так вы что, не хотите за нее браться?

– Хочу, – сказал я. («Не задавай вопросов, болван!» – рявкнул я мысленно на себя.) – Очень хочу.

Один из продюсеров за столом признался:

– Мы действительно сомневались, стоит ли отдавать роль американского маньяка английскому актеру.

– Что ж, тогда всё в порядке, – ответил я. – Я не англичанин. Я валлиец.

Я знал, что волноваться им не о чем, потому что нутром чуял, как именно нужно играть Ганнибала. Во мне сидит дьявол. Он сидит в каждом из нас. Я знаю, чтó пугает людей. Ключ был в том, чтобы воплотить одновременно два внутренних состояния, которые редко уживаются вместе: он должен был быть абсолютно отстраненным и при этом предельно бдительным.

С этими двумя качествами в одном существе я столкнулся однажды в раннем детстве, и это засело где-то глубоко в подсознании. Я панически боялся пауков, а дом у нас был старый, и там хватало всякой ползучей, шуршащей живности. Однажды ночью я включил свет в отцовской пекарне и увидел прямо возле выключателя огромного черного паука – неподвижного, терпеливого и при этом в состоянии абсолютной боевой готовности. Я чуть до потолка не подпрыгнул от ужаса.

Именно такого эффекта я и хотел добиться в роли Ганнибала. Я хотел стать тем самым пауком из отцовской пекарни, чтобы при первом же наведении камеры зритель увидел существо, сотканное из абсолютной готовности – и абсолютной неподвижности. Долгий, пристальный взгляд выбивает людей из колеи. Отстраненность заставляет свидетеля – или жертву – подойти поближе, завлекая его в поле притяжения этого хищника.

Я вспомнил все, что знал о «психологическом жесте», и интуитивно нащупал внутреннюю структуру сознания Ганнибала Лектера. План был таков: полностью убрать на задний план фактор физического веса, осязания или намерения к движению. Главной силой Лектера была его проницательная мысль и непрерывный интуитивный анализ. И это должно было транслироваться через идеальную, безупречную дикцию.

Людей завораживает четкая речь. Считается, что говорить небрежно, вполголоса – это сексуально, однако великие актеры, которые, как нам кажется, практикуют это, на самом деле вовсе не бормочут, если приглядеться. Марлон Брандо мастерски владел техникой речи. Он был классическим, романтическим актером. У всех великих есть чистота произношения. Ты должен осознавать производимый тобой эффект и проецировать его на зрителя. В кино чем ты неподвижнее, тем лучше. Я слышал массу историй о том, как актеры хвастались, что легко переиграют партнера, а потом смотрели отснятый за день материал и думали: «Как же так – он делал меньше и полностью владел сценой, а я со всеми своими потугами выгляжу как псих».

Начав сниматься в кино, я целенаправленно учился быть неподвижным, потому что от природы мне не свойственно долго удерживать направленное, сосредоточенное внимание. А для этой роли мне пришлось выкрутить этот навык на максимум. Ганнибалу требовалось быть одновременно бдительным и отстраненным, чтобы источать ту самую гипнотическую харизму. И путь к этому лежал через неподвижность.

В день первой читки за столом мне не удалось пообщаться с Джоди Фостер до начала работы – мы с ходу ринулись в бой.

Мне безумно понравился ее акцент. Я живо представил ее в сцене в ФБР, где она заходит в лифт в окружении здоровенных мужиков, готовясь в одиночку отправиться на встречу с чудовищем. Она излучала внутреннюю силу и уязвимость одновременно. «Неудивительно, что ее считают одной из лучших актрис поколения», – подумал я.

Хотя я обычно и не выкладываюсь на все сто во время застольных читок, тут мне захотелось показать класс, так что постарался выдать максимум жути. Как выяснилось, это было действительно страшно. В комнате повисла мертвая тишина. Через пару секунд после того, как я заговорил голосом Лектера, я увидел, как Джоди вся сжалась. Позже она призналась, что была в ужасе. И эта легкая дистанция между нами сохранялась на протяжении всех съемок. «Думаю, я так и побаивалась его до самого конца работы над фильмом», – говорила она потом.

Перед моей первой сценой с Кларисой Джонатан Демми спросил, чем бы я хотел заниматься в тот момент, когда она идет к моей камере по темному коридору.

– Хочешь рисовать? Читать? – предложил Демми. – Спать? Сидеть на койке?

– Нет, – сказал я, вспомнив паука на стене пекарни. – Я хочу спокойно стоять и ждать ее.

– Почему? – спросил он.

– Потому что я чую, как она идет по коридору.

– Господи, Хопкинс, ну ты и псих, – рассмеялся Демми.

Он решил, что это звучит до жути пугающе – ровно так, как надо.

Дальше я объяснил, что Лектер должен выглядеть в высшей степени утонченным. Я настоял, например, чтобы художник по костюмам подготовил мне приталенный тюремный комбинезон вместо мешковатого. Я аргументировал это тем, что Лектер наверняка приплатил бы кому-нибудь, чтобы его подогнали по фигуре, потому что для него такие вещи были важны. Так что, когда Клариса идет по коридору, полному психов, которые орут ей вслед и швыряют чем попало, в конце ее ждет доктор Лектер – он вежливо стоит в своем скроенном точно по фигуре комбинезоне, буравя ее пристальным, немигающим взглядом. Он чудовище – но такое чудовище, которое бесшумно скользит сквозь ночь.

Для этой роли я также вспомнил, как в детстве, в школе-пансионе, пародировал Белу Лугоши. Мальчишкой я ходил в кино на «Дракулу» с его участием. Это была одна из первых серьезных книг, которые я одолел, хотя язык местами был для меня тяжеловат. В романе главный герой Джонатан Харкер случайно режется бритвой и тут же чувствует на себе жадное внимание Дракулы. Тот звук, который, как мне казалось, должен был издать в этот момент жаждущий крови Харкера Дракула, – совершенно особое сочетание шипения и причмокивания. Именно оттуда я и позаимствовал тот самый звук губами, который издает Ганнибал и который теперь все так часто копируют. Спасибо тебе, Дракула.

Еще я думал о том, как мальчишкой, играя в свою одинокую игру в непробиваемую отрешенность, слышал внутри себя холодный, оценивающий тон Лектера. Значит ли это, что я психопат? Возможно. Да разве мы не все психопаты – в той или иной степени и разница лишь в этой самой степени? Моя непробиваемая отрешенность была чистой воды манипуляцией. Молчание и неподвижность способны выбить из равновесия – потому что, ведя себя так, ты словно отсекаешь от себя все человеческое.

Готовясь к роли, я попытался прочесть книгу о Теде Банди, но она оказалась слишком чудовищной, и я ее отложил. Зато прочел книгу о Сталине. Его дочь говорила, что не было на свете человека более одинокого, чем ее отец. Вокруг него всегда было пусто, писала она, потому что люди его до смерти боялись. Он всегда был немногословен. Когда он выходил из себя, все было нормально. Но если он тебе улыбался – ты покойник.

Еще одним источником вдохновения для Лектера стал мой преподаватель из RADA Кристофер Феттес. Кристофер был блестящим педагогом, невероятно харизматичным и поразительно проницательным во всем, что касалось человеческой психологии. Он чеканил слова и впивался в тебя взглядом, сохраняя пронизывающую неподвижность. Ни одного лишнего жеста. Ни одного лишнего слова.

На моем прослушивании он вошел в аудиторию и сказал:

– Доброе утро. Как поживаете?

– Хорошо, – ответил я.

– Хорошо. Что будете читать?

Я сказал.

– Хорошо.

Я сыграл.

Пауза.

– Да, очень хорошо.

Как и Кристофер, Ганнибал мог быть безжалостен в своих оценках. Он разговаривал с людьми так, что было понятно – он может их запросто убить. И при этом он глубоко уважал агента Старлинг. Разумеется, он все равно собирался ее мучить. Но он ее уважал.

После съемок в Куантико группа перебралась в Пенсильванию – снимать тюремные сцены с Лектером. Декорации выстроили в старом здании компании Westinghouse в Тертл-Крик, пригороде Питтсбурга. В январе 1990-го я прилетел в Питтсбург и встретился с Джоди, Джонатаном, продюсером Эдом Саксоном, оператором Таком Фудзимото и остальной группой. Джоди к тому моменту уже отсняла свои сцены в Вирджинии. Теперь начиналась работа над остальной частью фильма.

В этих тюремных декорациях мы провели уйму времени. Мне нравилась моя камера-аквариум. Атмосфера царила гнетущая, но в самом Джонатане Демми не было ничего мрачного. Он постоянно смеялся, болтал без умолку, и было видно, что персонаж Лектера ему по душе.

Некоторые сцены общения Кларисы с Ганнибалом занимают по восемь-десять страниц сценария. И в каждой из них нас разделяет толстое стекло камеры. Приходилось полдня или даже целый день снимать реплики с одной стороны, а потом разворачивать оборудование и снимать другую сторону, потому что камера не могла работать сквозь этот стеклянный барьер. На то, чтобы завести меня в эту декорацию и выпустить обратно, уходило минут 20, так что времени на разговоры с Джоди или кем-то еще толком не было. Во время своих дублей я смотрел прямо в объектив, а Джоди стояла в стороне в обычной одежде и подавала реплики. Это была странная форма общения: Джоди позже призналась, что диалоги с Ганнибалом проникали в нее так, будто их «вводили внутривенно». И, как мне кажется, на экране это чувствуется.

В остальное время мы в основном держались друг от друга подальше. Но в последний съемочный день пообедали вместе. В Питтсбурге тогда был просто собачий холод. Джоди отложила свой сэндвич с тунцом и сказала, что должна кое в чем признаться: все это время она меня боялась.

– Я тебя тоже боялся! – ответил я.

Мы крепко обнялись и признались друг другу, что на протяжении всех съемок чувствовали странную отчужденность – без сомнения, из-за мощи самого сценария, который заставил нас играть в кошки-мышки. С тех пор при встрече мы всегда тепло приветствуем друг друга.

Мы не раз вспоминали потом, каким необычным был тот опыт. Однажды Джоди сказала: «Самое поразительное в "Молчании ягнят" то, что каждый, кто работал над этим фильмом, считает его лучшим в своей жизни. Фильм снят не с точки зрения монстра. Он снят с точки зрения хорошего человека, который пытается спасти мир». Потом она улыбнулась своей фирменной всепонимающей улыбкой. «Хотя, если честно, монстр в фильме – это лучшее, что в нем есть».

Сиквелы, конечно, были неизбежны, но поймать ту же магию второй раз – задача почти невыполнимая. Я не винил Джоди за то, что она решила оставить все как есть и не связываться с продолжениями.

Примерно через два года после выхода «Молчания» мне позвонил Кристофер Феттес, мой старый преподаватель из RADA. Они с Ятом Мальмгреном, моим вторым любимым педагогом, хотели пригласить меня на ужин.

Я не знал, чего от них ждать. В студенческие годы они спуску нам не давали. А я гордился тем, как сыграл Ганнибала. Эта роль стала поворотным моментом не только в моей карьере, но и в жизни, потому что помогла выйти на новый уровень уверенности в себе. Я играл Ганнибала на инстинкте – просто знал, как это делать. И очень боялся, что они не одобрят.

Мы сели за столик, Кристофер посмотрел мне в глаза и сказал:

– Блестящая работа.

Ят поддержал:

– Ты наконец освоил интровертную систему! Ганнибал – абсолютный позер, но потрясающая личность. Ты великолепно применил свое понимание динамики человеческой натуры.

– С кого же списан этот образ? – спросил Кристофер.

– С вас, – ответил я. – Ганнибал – это наполовину Дракула, а наполовину Кристофер Феттес. Я взял вас за основу для создания человека, наделенного хирургически точной, беспощадной критичностью ума и глубоким пониманием человеческой психологии. Когда вы разбирали нашу игру на занятиях, каждое ваше слово вонзалось в нас точно ледоруб.

Кристофер пришел в восторг от того, что послужил прототипом культового чудовища. Тот вечер стал по-настоящему значимым для всех нас. У педагогов, которые так многому меня научили и которые когда-то драли с меня три шкуры, теперь не нашлось ни единого замечания – только похвала.

Слова любимых учителей, что я справился хорошо – даже отлично, заставили меня почувствовать себя маленьким мальчиком, которого наконец-то погладили по голове и сказали, что, пожалуй, он не такой уж и болван.