Обретение трезвости изменило меня как актера. Раньше я мнил себя хозяином положения. Но признание, что тебе нужна помощь, – это урок смирения. Моей первой работой после отказа от алкоголя стали съемки в Европе, где я играл подполковника Джона Фроста в фильме о Второй мировой «Мост слишком далеко». В одной из сцен немецкие солдаты пытаются сдаться Фросту, а тот посылает их к черту. В другой – мой персонаж учтиво реквизирует чей-то дом. Все время, пока шли съемки, я словно наблюдал за собой со стороны и думал: «Какого дьявола я вообще еще жив?»

В 1978-м меня утвердили на роль в телефильме BBC «Кин» по Жан-Полю Сартру. Сартр был одним из моих любимых авторов, я пришел в восторг. Прилетел в Лондон, нашел жилье. В понедельник добрался на метро до репетиционного зала BBC в Норт-Актоне, познакомился с режиссером и труппой. Мы расселись за привычным столом для читки. Мое внимание привлек один из актеров – Джулиан Феллоуз. Он был прилежным юношей, эдаким «типичным актером». Почти не раскрывал рта, держался отстраненно, с легким налетом высокомерия – и явно был чертовски умен.

Читка прошла неплохо. После обеда мы начали работать над первой сценой. Разводка мизансцен – момент, когда режиссер берет управление актерами в свои руки. Это жизненно важный процесс: без выстроенных мизансцен на площадке воцаряется хаос, поскольку актеры сталкиваются и мешают друг другу.

Минуты через три меня накрыло отчаяние: насколько я мог судить, режиссер не удосужился хоть сколько-нибудь подготовиться. Он, похоже, понятия не имел, как ставить что бы то ни было.

Я проделал путь в 5000 миль за свой счет – и теперь должен был быстро решить: развернуться и лететь 5000 миль обратно или остаться и проявить истинно британскую невозмутимость.

После репетиции, когда я выходил из здания, Джулиан Феллоуз предложил меня подвезти. Когда он высадил меня у моего нового жилья на Редклифф-Гарденс, я предложил ему зайти познакомиться с Дженни.

За кофе он решил прощупать почву:

– Ну и что ты думаешь обо всей этой лавочке? Об утренней читке и так называемой репетиции после обеда?

– А что такое? Что-то не так? – спросила Дженни.

Джулиан расхохотался.

– О да. Полная катастрофа. Режиссер из породы ленивых шарлатанов, лелеет свою драгоценную тупоголовость, ну, знаешь, в духе «давайте просто весело проведем время». Твой муж выглядел так, будто готов его убить.

Он повернулся ко мне.

– Скажешь, нет?

– Скажу – да, – признался я.

– Я тебя не знаю, Тони, – могу я называть тебя Тони? – и ты можешь выставить меня за дверь, если тебе не понравится то, что я скажу, но знаешь, почему там творился весь этот балаган?

– Нет. И почему же?

– Из-за тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты строишь из себя хорошего парня? Вежливого, покладистого. Режиссер совершенно ничего не проработал, а это его прямая обязанность – подготовиться и создать хотя бы видимость порядка. Он палец о палец не ударил, а ты – ты просто плыл по течению, будто боялся раскачать лодку.

– Я что, правда так выгляжу? – спросил я.

– Да, и сам прекрасно это знаешь, – ответил мистер Феллоуз. – Это игра. Только тебе не надо играть в такие игры. Ты слишком хороший актер для этого. Мы не были знакомы, но я тебя видел – и на сцене, и на экране. Ты совсем не тот, кем прикидываешься. Это ложная скромность. Ты – хищник. И не надо притворяться кем-то другим. Прими свою природу, сделай ее козырем и наслаждайся этим.

А что до этого режиссера-шарлатана, с которым нам предстоит работать, – либо уходи, либо меняй правила игры. Он играет по своим правилам, в игру под названием «мне на все плевать». И ты имеешь полное право уйти – или начать играть по-своему. Не забывай, что актеров часто презирают – кого-то, может, и заслуженно, но в основном люди им просто завидуют, ведь на экране твое лицо, а не их. Ты понимаешь, о чем я. Хотя, конечно, довольно нахально с моей стороны давать непрошеные советы.

В тот момент я понял: я хочу, чтобы мы стали друзьями на всю жизнь.

В театре по-прежнему царил балаган, но я не стал отмалчиваться. И мне сразу стало легче. Я заметил, как сильно изменился с тех пор, как бросил пить. На этот раз – никаких скандалов. Никаких истерик. Я просто спокойно попрощался и улетел. А вернувшись домой, понял, что больше не намерен тратить свое время впустую.

В те годы, сразу после того, как я завязал, мне предстояло о многом поразмыслить. И жизнь то и дело подбрасывала напоминания о том, как далеко все зашло. Как-то я встретил бывшего официанта, и тот сказал: «Когда вы приходили в ресторан, я всегда наливал вам по полпорции – уж слишком много вы пили. Я пытался вам помочь».

Ума не приложу, как я не замечал, что мне разбавляют выпивку. Заметил бы – точно полез бы в драку. Друзей у меня было мало, и я мог мгновенно вспыхнуть. Вот она, уродливая изнанка алкоголизма. Он выпускал наружу жестокое чудовище, которое сидело во мне. Я совершено этим не горжусь. Я полностью беру на себя ответственность за то, что натворил в то время, когда совершенно не понимал, что происходит с моей расшатанной психикой.

И все же та самая неукротимая энергия отчасти и помогла мне добиться успеха. Нужно было только обуздать ее и направить в нужное русло – иначе она бы меня убила и наверняка продолжила бы отравлять жизнь окружающим. Я работал с фантастически одаренными актерами – прекрасными людьми, которые сгубили себя пьянством. А у тех, кто выжил, последствия можно было прочитать на лицах. Печать распада.

Ричард Бертон, мой кумир, был из тех, кого не отпускал этот недуг. По удивительному стечению обстоятельств он сменил Тони Перкинса в «Эквусе» – после того как Перкинс сменил в этой роли меня. В 1976 году я был в Нью-Йорке, участвуя в промокампании телешоу NBC о похищении ребенка Линдберга (я играл предполагаемого похитителя). Около года я жил в Лос-Анджелесе, и вернуться в Нью-Йорк было странно. Я спросил помощника режиссера «Эквуса» Боба Борода, могу ли я зайти поздороваться с Ричардом и пожелать ему удачи.

– Да, Ричард знает, что ты в городе, – сказал Боб.

Через несколько часов мы с Дженни подошли к служебному входу театра Plymouth. Боб встретил меня и познакомил с Бруком Уильямсом, верным помощником Ричарда Бертона. Брук радушно приветствовал Дженни и, похоже, был рад знакомству со мной. По дороге наверх, к знакомой мне гримерке, он вполголоса сообщил: «Элизабет сегодня в зале, и Ричард нервничает. Кругом папарацци. Завтра премьера. Сегодня последний открытый прогон». Ричард Бертон и Элизабет Тейлор незадолго до того поженились во второй раз.

Нас провели в гримерку Ричарда – ту самую, которую я занимал на протяжении восьми месяцев. Ричард встретил нас радушно. Выглядел он осунувшимся и измотанным – несколько недель назад он завязал с выпивкой. На гримерном столике в позе лотоса восседала высокая красивая женщина, с головы до ног замотанная в белую ткань точно мумия.

– Это Сьюзан, – сказал Ричард. – Подруга Брука.

Мумия никак не отреагировала, лишь слегка кивнула. Мне показалось, что она смотрит на нас сверху вниз.

«Какие же они все чудны́е, – подумал я. – Что с ними не так? Совсем рехнулись? Неужели они и правда считают себя кем-то значительным? Они актеры. Паяцы. Лицедеи. Не более того».

– Ты из Порт-Толбота? – спросил Ричард.

– Да, – сказал я. – Я приходил к тебе на Карадок-стрит.

– Господи, ну и память, – сказал он. – Я тебя помню. Точно, парень из пекарни. Бог ты мой, и почему мы ни разу не работали вместе?

– Не знаю, – сказал я.

– Я хочу тебя спросить. Как ты, черт побери, выучил все эти стихи? – сказал он, имея в виду нашу роль в «Эквусе». – Надо же. Придешь сегодня на спектакль?

– Я не смог достать билеты.

– Ну и слава богу, – сказал он. – Моя жена приезжает. Элизабет. Надо бы как-нибудь собраться и снять фильм всем вместе.

Он обнял Дженни, а мне пожал руку. Его ладонь показалась мне очень хрупкой.

Мы выходили через служебный вход, и навстречу нам вошла Элизабет Тейлор с Кейт – одной из дочерей Ричарда от Сибил. Их проводили на места.

Позже я узнал, что именно в тот вечер Тейлор сообразила, что к чему, насчет Сьюзи Хант. Женщина-мумия была вовсе не подружкой Брука – она была подружкой Ричарда, и ей суждено было стать в свои 26 (она была лет на 25 моложе Ричарда) следующей миссис Бертон. Тейлор могла быть безжалостной. Она поняла, что к чему, и в тот вечер сказала: «Выпей шампанского, Ричард».

А он не пил уже несколько недель. Позже он скажет, что его выступление в «Эквусе» было первым разом, когда он вышел на сцену трезвым. У него была серьезная проблема. Он начал пить в 11 лет и за время спектакля нередко приканчивал целую бутылку.

– Алкоголизм – страшная болезнь, – сказал он однажды в шоу Дика Каветта.

И при этом не был уверен, что его самого можно считать алкоголиком. Не прошло и 10 лет, как он умер – в 58, и алкоголь сыграл в этом далеко не последнюю роль.

Я знал множество актеров, которых мы называли «работающие алкоголики» – в свободное время они были все время в стельку пьяны, но, получив роль, просыхали ровно настолько, чтобы ее отработать. А как только съемки или спектакль заканчивались, снова уходили в запой. Меня окружали люди, которые, оставшись без работы, тут же напивались до беспамятства.

Правда, грань между «работаю» и «не работаю» порой почти полностью стиралась. Есть один фильм, в котором я снялся, – чудовищная поделка начала 1970-х. Как-то я разговорился с актером, который тоже в нем участвовал, и сказал: «Я не помню, как мы снимали эту сцену».

– Я тоже, – ответил он.

Мы потом сошлись на том, что никто из снимавшихся в этом фильме не помнит ни единой минуты работы – все были в глухом запое.

Когда я завязал и стал жить в трезвости, то осознал, что должен попросить прощения у тех, кому причинил боль. Случаев, когда я кусал кормившую меня руку, набралось немало. Я разыскал бывших режиссеров и коллег. Я смертельно устал от самого себя. Меня тошнило от собственной жестокости. Прошлого было не изменить, но я мог хотя бы признать, что вел себя недопустимо, и дать слово, что больше так поступать не буду.

Я написал Лоренсу Оливье длинное письмо, где подробно перечислил свои выходки, все безобразия, которые творил под влиянием алкоголя. Он и его жена Джоан Плаурайт ответили мне, и одну строчку из их письма я не забуду никогда. Там было написано: «Будь по-настоящему счастлив». Позже мы с Ларри разговорились о выпивке. Он так любил это дело, что с неподдельным изумлением спросил меня: «Как тебе вообще удалось бросить?» Он был искренне озадачен.

Кейт Хепберн терпеть не могла пьянство в своем окружении. Оно бесило ее и в Хамфри Богарте, и в Спенсере Трейси. Глядя на постоянно пьяную съемочную группу «Льва зимой», она вопрошала: «Господи, да что с вами такое, англичане?» Так что, когда я позвонил ей и сообщил, что бросил пить, ее ответ меня нисколько не удивил: «Слава богу».

Но самые главные извинения я был должен принести своему единственному ребенку и первой жене. В 1977 году я связался с Петронеллой и Эбигейл – ей было тогда девять – и попросил о встрече. Они согласились, и я полетел в Лондон.

Встреча вышла натянутой. Мы оба старались держать лицо, но было очевидно: разрушено слишком многое. Они не хотели меня видеть. За столом они то и дело переглядывались и корчили друг другу рожицы.

Потом, уже подростком, Эбигейл время от времени приезжала погостить, хотя почти не снимала капюшон своей толстовки – что, в общем, типично для подростков. Я помогал ей получать небольшие роли, старался, чтобы она чувствовала себя как дома. Купил ей квартиру. Но она все равно отдалилась.

Эбигейл так и не смогла простить мне, что я ушел из семьи, когда она была совсем крошкой. У нее были на то причины. Я не могу ее винить. Такова жизнь. Но это было и остается для меня источником огромной боли.

Всякий раз, когда моего деда спрашивали о его дочери Дженни, умершей в детстве, он отвечал: «Слишком больно вспоминать. Не хочу туда возвращаться».

То же самое я чувствую по поводу того, что стал чужим для своей дочери. Это разбило мне сердце. Когда я думаю об этом – а я стараюсь делать это как можно реже, – то вспоминаю, как дед учил меня двигаться дальше и не зацикливаться на прошлом.

И все-таки, сколько бы я ни избегал этой темы, наше отчуждение стало достоянием желтой прессы в самом чудовищном, лживом виде. Одни писали, что я подсадил ее на наркотики. Другие – что отверг ее еще ребенком. Да, я действительно говорил о ней в прессе довольно холодно. В одном интервью, о котором теперь сожалею, я сказал, что за 20 лет не получил от нее ни весточки, что понятия не имею, где она, замужем ли, есть ли у нее дети, – и что к тому моменту мне было уже все равно. Хоть это меня и не оправдывает, я знаю, что во мне тогда прорвалась холодность деда: «Двигайся дальше! Не раскисай! Вперед! Не застревай в прошлом!»

Эта жесткость – моя настройка по умолчанию. Чарльз Буковски писал: «Все мы умрем – все без исключения. Какой нелепый цирк! Казалось бы, одно это должно пробудить в нас любовь друг к другу. Но нет. Мы в плену мелочей, они нас ломают, нас поглощает пустота».

Я надеюсь, моя дочь знает, что моя дверь для нее всегда открыта. Я хочу, чтобы она была здорова и счастлива. До самого последнего вздоха я буду помнить, как она лежала в кроватке и заливалась смехом, стоило мне войти в комнату, в тот первый год ее жизни. И как крепко спала в ту ночь, когда я ушел. Я всегда буду сожалеть о боли, которую причинил ей, уйдя из семьи, хотя и по сей день убежден, что другого выхода у меня не было.

* * *

В 1977 году родители приехали ко мне в Калифорнию, и я наконец смог извиниться перед ними за все те несчастья и тревоги, которые им принес. Я был благодарен судьбе за возможность показать им, что трезвость дала мне хоть какой-то покой и что дела мои идут неплохо – даже лучше, чем я заслуживал.

Я из кожи вон лез, чтобы устроить родителям чудесный отпуск. Оба они всю жизнь вкалывали, и мне хотелось дать им возможность отдохнуть. Я повез их в Диснейленд, по полной туристической программе. Я приглашал их на съемочные площадки, чтобы они своими глазами увидели, как снимается кино. Мы обошли все знаменитые места. Им безумно понравился Китайский театр Граумана с отпечатками ног и рук легендарных кинозвезд. В ресторане Polo Lounge в Беверли-Хиллз они познакомились с Роджером Муром и Лайзой Миннелли.

Как-то вечером мой агент Джордж Чейзин пригласил нас в ресторан Chasen’s (знаменитый своим чили) на бульваре Беверли, где проходил неформальный благотворительный вечер. Джордж встретил нас у входа. Рядом с ним стоял Джон Уэйн – король вестерна собственной персоной. Мистер Уэйн был крайне любезен. Протянул мне руку: «Парень, ты чертовски хороший актер». Посмотрел на отца: «Так вы его отец? А вы – миссис Хопкинс?» Пожал им руки. У отца глаза наполнились слезами, и тогда Джон Уэйн обнял его одной рукой за плечо.

С возрастом отец все легче поддавался чувствам и все чаще не мог сдержать слез. Тихий океан приводил его в трепет. Для отца Калифорния была несбыточной мечтой – и его единственный сын эту мечту воплотил.

Дик и Мюриэл думали, что я ни на что не годен и никогда ничего не добьюсь. А я им доказал обратное. Чем больше времени я проводил с отцом, тем отчетливее видел, как мы похожи. В Дике жило то же неугомонное беспокойство, что и во мне.

Всякий раз, навещая его в Ship Inn, я замечал, что он заводится всё легче. С возрастом его настроение становилось всё более нестабильным. Приступы лихорадочной энергии сменялись слезливым раскаянием. Он часто чувствовал себя потерянным и подавленным – и стыдился этого. Отшучивался: «Берегись, вороны летят».

Отец всю жизнь чувствовал себя потерянным. Неудачником.

– Странное дело – с самого детства, с 14 лет, когда я работал с отцом в пекарне, меня не покидало чувство, что я всё делаю не так, – признался он мне однажды.

– Что делаешь не так? – спросил я.

– Да всё. Понимаешь, о чем я? Просто тянешь эту чертову лямку. Не оглядываешься, тащишься дальше, пинаешь эту дурацкую ржавую консервную банку по дороге – всё по той же чертовой дороге. И к чему это? Вся эта чертова канитель. В чем, мать его, смысл? Давай выпьем. Ах да, ты же больше не пьешь. Неужто не скучаешь?

Его задевало, что я завязал. И это понятно. Собутыльники часто злятся, когда ты бросаешь. С тобой больше не весело. А еще им кажется, что твой выбор – молчаливый упрек в их адрес.

В периоды душевного подъема отец видел в этом пабе начало своей новой жизни. Он был звездой собственного шоу. Посетители – его публикой. Он травил им байки, а пропустив пару стаканчиков – пел. Он был прирожденный шоумен. Плевать хотел на лицензионные правила и наливал спиртное после часа закрытия, декламируя «Рубайат» Омара Хайяма для самых стойких выпивох, засидевшихся допоздна.

На последнем четверостишии он обычно раскисал. И, утирая слезы, принимался подгонять завсегдатаев:

– Ну давайте, пейте же, пейте!

Мать вздыхала:

– Господи, опять началось. Дик, прекрати!

Он ее не слушал.

– Пейте! Ну же, чертовы бездельники! Пейте, ибо скоро все мы обратимся в этот чертов прах! Чья очередь ставить?

Мать пугало его пьянство и беспрестанное курение – по две пачки сигарет в день. Переходя на крепкие напитки вроде виски, он становился непредсказуемым и начинал спорить по любому поводу.

– Эй, Дикки-бой, угомонись! – кричала она ему с другого конца барной стойки. – Хватит уже! Отпусти людей, им пора по домам!

За всем этим цинизмом скрывался хрупкий и сентиментальный старик. Он сводил мать с ума, без конца крутя две заезженные пластинки. Одна – What a Wonderful World Луи Армстронга, другая – подборка хитов 1950-х в исполнении роскошного оркестра Джеки Глисона с Бобби Хэкеттом на трубе. Особенно он любил «I’ll Be Seeing You».

Мой старик твердил мне раз за разом: «Никогда не жалуйся. Вы, молодежь, не цените того, что имеете! Вам не на что жаловаться. Смотрите на животных. Собаки, кошки и птицы не сидят и не размышляют о смысле жизни. Они просто, черт возьми, живут. И нам следует поступать так же».