Нью-Йорк в 1974 году переживал отнюдь не золотой век, но для меня это была волшебная страна. Чудо-бары работали до четырех утра. А когда я зашел купить сигареты и попросил Benson & Hedges, мне ответили: «У нас 66 разновидностей. Вам какие?»

Мне довелось побывать на занятии у гуру актерского мастерства Ли Страсберга[92] – при мне он разбирал сцену с Шелли Уинтерс[93] (той самой, из «Приключения "Посейдона"» и «Места под солнцем»!) и Эли Уоллаком[94] (из «Неприкаянных» и «Великолепной семерки»!). А еще я познакомился с одной из его главных соперниц на педагогическом поприще – Стеллой Адлер[95]. Как-то вечером в баре, за выпивкой, она заявила мне, что я должен стать тираном. «В этом деле тебе придется быть убийцей. Надо точно знать, что делаешь». Эту мантру я потом слышал бессчетное число раз. Кейт Хепберн и Питер О’Тул – каждый в свое время – говорили одно и то же: «В нашей профессии надо быть жестким». Перефразируя одного дядьку, который высказался на эту тему 2000 лет назад, – будь кроток как агнец, но хитер как змий, иначе тебя сожрут.

Никогда прежде я не чувствовал себя так уверенно как актер и в то же время не скатывался во все более дикие крайности, лишь бы сохранить иллюзию контроля над собой как над человеком.

Однажды в Нью-Йорке по дороге на репетицию «Эквуса» я встретил актера Майкла Хиггинса[96], и он стал свидетелем моего странного ритуала. Каждое утро, идя из квартиры на Пятой авеню к театру Lyceum, я чувствовал непреодолимую потребность идти по самому краю тротуара, а то и сойти с бордюра и зашагать прямо по проезжей части.

– Я видел тебя утром – ты сошел с тротуара на проезжую часть, – сказал потом Майкл. – Ты рехнулся? Тебя же задавят. Почему нельзя идти по тротуару?

Мой ответ был ничуть не менее безумным:

– Мне так больше нравится. Я плохо переношу толпу.

Майкл спросил, нет ли у меня агорафобии.

– А что это такое? – спросил я.

– Боязнь открытых пространств, – ответил Майкл.

Признаться в истинной причине я не мог – испугался, что меня упекут в психушку. А правда заключалась вот в чем: я до паники боялся, что кто-нибудь выбросится из окна верхнего этажа, рухнет прямо на меня и убьет. Как и всякая фобия, логике это не поддавалось. Вероятность того, что меня раздавит падающее тело, была ничтожно мала. И тем не менее разные вариации этого страха преследовали меня с детства. В три года я то и дело пугался, что наш дом сейчас обрушится мне на голову, и убегал в сад.

Но теперь я был взрослым мужчиной, жил в большом городе и играл главную роль в серьезной бродвейской постановке. Надо было держать себя в руках.

Четырехнедельные репетиции «Эквуса» шли в театре Lyceum, а играть предстояло в Plymouth[97]. Премьера состоялась в четверг, 24 октября. В актерский состав вошли Питер Ферт – мальчик, ослепивший лошадей, Мэриан Селдес – судья, Фрэнсис Стернхаген и Майкл Хиггинс[98] – родители мальчика.

Джон Декстер был в ударе – то и дело жалил кого-то из труппы своим ядовитым языком. Американские актеры поначалу приходили в ужас, но со временем притерпелись. А я эту песню знал наизусть и хорошо представлял, как справляться. Я просто включал режим безмолвной, непробиваемой отрешенности. Эта броня была ему не по зубам. К тому же он понимал: если перегнет палку, я просто встану и уйду. Питер Шеффер, создатель этой странной пьесы, только улыбался. Он искренне наслаждался спектаклем.

Первые несколько дней все шло как по маслу.

Мэриан Селдес, представительница так называемой нью-йоркской театральной аристократии, была воплощением профессионального благородства. Она предложила мне экскурсию по Метрополитен-музею и Гуггенхайму. Высокая культура и все такое. В качестве ответного жеста я показал ей свои любимые злачные места. Мэриан отнекивалась, уверяя, что вообще не пьет крепкий алкоголь. Я пустил в ход все свое валлийское обаяние – и она согласилась попробовать. Не прошло и часа, как Мэриан нализалась саке и потеряла обе туфли. После этого Джон Декстер ее предупредил: «Никуда с ним не ходи. Я серьезно. Вообще никуда, ты поняла? Он же тебя угробит».

Состоялась премьера, и публика была в восторге. В ресторане Sardi’s закатили грандиозную вечеринку – по традиции именно там актеры ждут вердикта нью-йоркской прессы: казнить или помиловать. Клайв Барнс, капризное божество The New York Times, Робеспьер газетного цеха, одним взмахом пера-гильотины мог снести голову любой многообещающей постановке и даже заставить закрыть спектакль после первого же вечера.

В этом гулком необъятном ресторанном зале кое-кто из нашей братии накачался до такой степени, что перестал держаться на ногах. Среди гостей премьеры присутствовали Сибил с новым мужем – рок-музыкантом Джорданом Кристофером (она вышла за него после того, как Ричард Бертон ушел от нее к Элизабет Тейлор) – и ее подруга Лорен Бэколл[99].

Приехали и мои родители. Для них это было первое путешествие в Нью-Йорк. Отец даже расплакался. Он поверить не мог, что его непутевый сын забрался так высоко. Мама и Сибил бросились друг к другу – со слезами и громогласным валлийским радушием.

– Миссис Хопкинс, ну кто бы мог подумать! – сказала Сибил Мюриэл. – Я ведь ходила к вам в пекарню на Коммершл-роуд за пирожными. Ричи обожал ваши пончики и тарталетки с джемом.

Снова слезы, снова восторги.

Среди гостей была и другая валлийка – Рэйчел Робертс. Когда-то она была замужем за Рексом Харрисоном и так и не оправилась после развода[100]. Мы с Рэйчел напились в хлам. (Это была наша единственная встреча. Через несколько лет до меня дошла весть о том, что она умерла в своем доме в Лос-Анджелесе.)

Принесли свежий номер The New York Times – краска еще не высохла. Режиссер велел всем замолчать. Он читал, а в зале искрило все сильнее. Спектакль – триумф! Нам гарантированы восемь месяцев на Бродвее. Бар взорвался криками. Мы обеспечены работой больше чем на полгода. Отличный повод накатить еще по одной!

В тот вечер мы выпили огромное количество алкоголя – столько же, сколько выдули бы, если бы критики стерли нас в порошок.

* * *

В январе 1975 года, в разгар бродвейского «Эквуса», я внезапно почувствовал, что не могу наступать на ногу – правую икру пронзила острая боль. Меня осмотрели в больнице Mount Sinai. Диагноз: тромбоз.

– Это серьезно? – спросил я доктора, который сидел за столом и что-то черкал в блокноте.

Тот кивнул:

– О да. Это может вас убить. – Он продолжал писать и не поднимая глаз совершенно спокойным тоном объяснил, насколько близко я подошел к краю. – Один блуждающий тромб в мозг – и вы парализованы. В сердце – и вы покойник.

Тут он поднял взгляд, увидел мое ошарашенное лицо и улыбнулся. Сверился со своими записями.

– Я продержу вас в больнице как минимум неделю. А скорее всего, дольше, – сказал он.

– Но вы не можете так поступить, – запротестовал я. – Я играю на Бродвее.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с женой ходили на вас три недели назад. «Эквус», верно?

– Верно.

– Вы играли весьма недурно. Но вот мальчишка, как нам показалось, был просто великолепен. Как его зовут? Питер…

– Ферт.

– Точно, Ферт. Ну конечно. – Доктор снял трубку со стоявшего на столе телефона и кому-то позвонил. – Сестра? Это доктор Розенталь. Зайдите ко мне в кабинет… Да, здесь пациент. Спасибо.

Он положил трубку. Снова улыбнулся.

– Да, мы с женой – заядлые театралы. Ну, точнее, моя жена. Так что мы ходим на разные спектакли. А после иногда заглядываем в Charlie’s на Сорок пятой – перекусить. Вы же наверняка знаете бар Charlie’s? Жена обратила на вас мое внимание. Очевидно, вам по душе атмосфера этого шумного заведения. У меня сложилось впечатление, что вы большой любитель выпить в компании.

Я понятия не имел, к чему клонится этот разговор.

Доктор Розенталь снова заглянул в записи. И снова улыбнулся.

– Здесь указано, что вам 37.

– Верно.

– Дата рождения – 31 декабря 1937 года, Уэльс. Так?

– Да.

– Любопытная картина. Даже беглая проверка – рефлексы, сердце, легкие – показывает, что ваше физическое состояние соответствует организму мужчины лет 50, а то и 65. Как вам такое, а?

Еще одна улыбочка.

– И что это значит? – спросил я доброго доктора.

– Ну, теперь вы – статистическая единица. Мужчины и женщины, ведущие тот образ жизни, который вы, судя по всему, обожаете, редко дотягивают до 60. Некоторые, конечно, умудряются. Но медицинская статистика – это медицинская статистика. Вы понимаете, к чему я?

Я кивнул.

В дверь кабинета постучали.

– Войдите, сестра.

Вошла молодая женщина. Британка. Светловолосая, с приветливой улыбкой.

Доктор Розенталь представил мне сестру Блейкли.

– Я как раз говорил мистеру Хопкинсу, что все мы любим светские мероприятия – праздники, вечеринки, почему бы иногда не повеселиться и не выпить, верно? Но злоупотребление может быть смертельно опасной вещью. Вы согласны, сестра?

– Абсолютно так, доктор. – Женщина кивнула и улыбнулась мне.

Это еще что такое? Заговор?

– Да, разумеется. Сестра Блейкли, опираясь на свой медицинский опыт, поделится с вами пугающими цифрами – статистикой преждевременных смертей от курения, переедания и злоупотребления алкоголем.

Оба улыбались мне как слабоумному. Это точно заговор. Двое на одного. Спелись. История всей моей жизни.

– Итак, сестра, все готово?

– Да, доктор Розенталь.

«Готово»? К чему? Сейчас притащат смирительную рубашку?

Доктор Розенталь сообщил мне, что продюсерам «Эквуса» уже передали: в ближайшие пару недель я не смогу выходить на сцену. Дженни тоже поставили в известность. Мне потом рассказали, что она приняла эту новость абсолютно спокойно – словно заранее знала, что все так и закончится. Я бы ничуть не удивился, узнав, что она пожелала мне скорейшей смерти. И не смог бы винить ее за это. От меня не было никакого толка. Я испытывал даже не жалость к себе, а кое-что похуже: это была чудовищная, беспросветная депрессия, способная, казалось, загнать меня в гроб. Лежа на больничной койке, я все вспоминал сцену из «Дней вина и роз», где героиня Ли Ремик говорит, что без выпивки мир кажется ей грязным.

На следующий день, после полудня, доктор Розенталь зашел меня проведать. На нем был светлый плащ-дождевик – видимо, он уже направлялся домой, к своей жене-театралке. За окнами начался дождь, капли забарабанили по стеклу. Палата была залита тусклым желтушным светом.

Мне поставили капельницу с препаратом, разжижающим кровь. Пришли результаты всех анализов, и доктор больше не улыбался.

– У вас начинаются проблемы с печенью. Все это может перерасти в цирроз. Плюс воспаление поджелудочной, а в легких уже скапливается жидкость. Настоятельно рекомендую немедленно бросить курить. Курение убивает даже вернее алкоголя. Вызывает застой крови в артериях и венах. Чрезмерное употребление алкоголя – тоже убийца. Впрочем, мне нет нужды вам об этом говорить. Вы и сами знаете. Так что, друг мой, решать вам.

Он замолчал и посмотрел на меня в упор.

– Знаете, что не дает покоя ни мне, ни многим моим коллегам? Почему люди, у которых, казалось бы, есть в жизни все – успех, деньги, слава, бог весть что еще, словом, все то, ради чего многие готовы пойти на убийство, – почему именно эти везунчики начинают с остервенением себя уничтожать?

Повисла тишина. За окном уже вовсю хлестал ливень, и от этого манхэттенская хмарь сгущалась еще сильнее.

– Печально, но что поделаешь, – бросил доктор, завершая разговор, и посмотрел на часы.

Больше я этого славного малого не видел.

* * *

Мои воспоминания о том времени затянуты туманом. За годы пьянства я причинил окружающим меня людям немало боли. Но мне и в голову не приходило, что я алкоголик. Горький пьяница редко прозревает сам, без вмешательства со стороны, да и после такого вмешательства осознание приходит к нему далеко не сразу. Отрицание – самый опасный враг. Я по-прежнему был в тисках зависимости, хотя отрицать ее становилось все труднее.

Мэри Дойл играла вместе со мной в «Эквусе». Ирландка из Нью-Йорка, веселая и легкая. Ее смешило мое непочтительное отношение ко всему на свете. О прошлом Мэри я ничего не знал. Она сама призналась, что когда-то пила до беспамятства – как и ее муж Джек, тоже крепко сидевший на этом дьявольском пойле. Оба завязали и не пили уже пять лет. Вернее, я обратил внимание, что они говорили о себе «мы трезвенники» – именно так, а не «мы не пьем».

К концу моего восьмимесячного контракта я решил уехать из Нью-Йорка – все равно куда. Студия Universal[101] в Лос-Анджелесе сделала предложение – грех было отказываться. Не останавливайся. Старуха с косой не догонит того, кто все время движется.

За шесть недель до моего отлета в Калифорнию продюсеры устроили прощальную вечеринку для актеров и съемочной группы в шикарном манхэттенском клубе. Я не помню ни единой секунды из того, что там происходило. Мэри тоже была на той вечеринке. Наутро, проснувшись с раскалывающейся головой, я позвонил ей и попросил о встрече. Мне нужна была помощь. Она согласилась, и мы пообедали вместе. Мэри ничего мне не навязывала, за что я ей очень благодарен. Никаких нравоучений, никаких проповедей, только голая правда об алкоголизме.

– Мне трудно поверить, – признался я, – что ты когда-то действительно пила по-черному.

Мэри рассмеялась и поклялась, что это святая правда. Она и несколько ее приятелей-актеров вечно попадали в истории – стычки с полицией, обезьянники, тюремные сроки. Мне казалось, что Мэри преувеличивает и даже слегка привирает для пущего эффекта.

– Уж поверь. Все так и было. И даже хуже.

Она объяснила, что такое алкоголизм по своей природе, как он действует и какую власть обретает над человеком, стоит ему только вцепиться в жертву.

– Такое ощущение, что ты описываешь дьявола. Или какую-то невидимую тварь, – сказал я.

– О да, так и есть, – сказала Мэри. – Хороший образ. Держись за него. Это невидимая тварь.

Насколько ей было известно, лекарства не существовало – и, что еще хуже, эта болезнь была прогрессирующей и неизлечимой. Если лекарства нет, подумал я, то какого черта я сижу в этой тесной кофейне и прошу ее о помощи?

– Я запутался, – сказал я ей. – Окончательно запутался. Что это такое? Болезнь?

– Да. Болезнь с тремя лицами, – ответила Мэри. – Ментальная, физическая и эмоциональная.

Звучало драматично. И это было у меня?

Она стала объяснять мне природу навязчивых состояний – компульсий и обсессий. Уж что-что, а это мне было знакомо. Знакомо до боли: тревожная зацикленность на деталях, числах, датах за любой год, назойливо четкие воспоминания о давних разговорах и ситуациях. Раздражало, конечно, но я не считал, что это мне вредит. Наоборот – от этого была польза! Я мог с бешеной скоростью заучивать наизусть стихи.

Именно в RADA я осознал, что моя способность подмечать детали – этакий механический процесс, фотографическая память – присуща далеко не всем актерам. Это был мой особый дар. Где жил такой-то человек? Каким днем недели было 1 апреля 1955 года? Я мог ответить не задумываясь. Сколько ступенек в моем доме, от подъезда до квартиры? У меня в голове словно работала встроенная счетная машинка. Я был рад любой возможности заглушить свой мозг, и, думаю, именно поэтому с таким энтузиазмом пил. Не то чтобы мне нужен был повод. Пили все. Это же национальный вид спорта!

Я рассказал обо всем этом Мэри. А она заговорила о нашей ненасытной, неутолимой потребности в покое, в свободе от необъяснимого страха и тревоги. Я лишь смутно улавливал суть ее слов. Я читал книги Карлоса Кастанеды о пейоте. Умом я понимал, что такое подобная безмятежность, но не более того.

Я сказал ей, что не считаю себя алкоголиком и могу бросить пить в любой момент, когда захочу. Мэри не стала спорить.

– Ну хорошо. Может, ты и не алкоголик. Но если захочешь поговорить – обращайся в любое время.

– Спасибо большое. Я справлюсь.

Но ее слова не отпускали. Неизлечимая болезнь? Она так и сказала?

Нет. Бред. Я знал кучу народу – особенно в нашей актерской среде, – которые пили не просыхая, причем куда больше моего. И что, все они тоже алкоголики? Разумеется, нет. Они прекрасно функционировали. Блестящие карьеры, невероятный талант… Так что спасибо, Мэри Дойл, можешь быть свободна. В конце концов, Дойл – ирландка, а ирландцы – известные выпивохи. Я в жизни не встречал ирландца или ирландку, которые бы не пили. Да что там – я и валлийца не припомню, который не любил бы пропустить стаканчик-другой. Это же часть творческого процесса.

Впрочем, ничего страшного не случится, если я завяжу на пару недель. Ну, может, не совсем завяжу. Откажусь от виски и текилы. Перейду на пиво. Вот это дело. Здравый смысл. Ага. Я еще утру нос этой Мэри, ее мужу и всей их братии. Сборище чертовых святош. С какой стати мне вступать в их секту – да и вообще в какую бы то ни было группу? Сам справлюсь.

Последний спектакль «Эквуса» с моим участием пришелся на конец июня. Актер Энтони Перкинс[102] – Норман Бейтс собственной персоной – уже вовсю репетировал и готовился меня сменить. Продюсер Кермит Блумгарден[103] пригласил меня к себе в квартиру на Сентрал-Парк-Вест – устроить прощальный вечер в мою честь, а заодно поприветствовать мистера Перкинса.

Я держался, что называется, изо всех сил – две недели ни капли. Разве это не достаточное доказательство, что никакой я не алкоголик? На вечеринке была Мэри Дойл. Она заметила, что я нарезаю круги возле стола с выпивкой. Подошла.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да, в полном! – огрызнулся я.

– Я просто спросила.

«Завязавшие алкоголики те еще зануды», – подумал я.

Она ушла, а я уставился на свой унылый стакан кока-колы. «А что, если плеснуть туда скотча?» – промелькнуло в голове. Взбодрить себя чуток. Надо же немного повеселиться! Хватит прикидываться мертвым.

И это последнее, что я помню с той вечеринки. Дальше – провал, полная чернота. На следующее утро мы с Дженни ехали в такси в аэропорт имени Кеннеди. Мы летели в Лос-Анджелес – мне дали роль в телефильме «Омраченная победа»[104] – ремейке старой классики от Warner Brothers. Я таращился в окно машины – в абсолютном ужасе от того, насколько у меня отшибло память. Что я натворил? Что наговорил? Как можно вообще ничего не помнить?

Дженни рядом молчала. Я все гадал: почему она вообще меня терпит? Хотел попросить ее рассказать, что было на вечеринке, – но потом решил, что лучше не знать.

В голове всплыл монолог Лоры из «Обещания Аркаты». Оправданий больше не осталось. Я – пропащий человек. Всегда был пропащим. Так почему бы не вывалиться из такси прямо на шоссе Ван-Уик?

Впрочем, до самого дна мне было еще далеко. Дна я достиг, когда мы перебрались на Западное побережье. Выпивка – отличная штука, если умеешь держать себя в руках; я и сейчас считаю, что она помогает пережить неловкие моменты и вполне вписывается в счастливую жизнь. Но за все надо платить. Пьяный кураж – это скорпион: на конце хвоста у него смертельный яд.

К. С. Льюис сказал – из самой глубины души: «Присутствия Божия можно не замечать; уйти от него нельзя. Мир полон Им. Бог всюду появляется incognito»[105].

Что ж, Он точно был со мной в ту субботнюю ночь, когда я в пьяном беспамятстве гнал машину по Беверли-Хиллз. Всю ночь я ехал из Аризоны, вообще не соображая, что делаю. Мог убить человека. Уничтожить целую семью. О том, что натворил, я узнал, лишь когда заявился к своему агенту с криком: «У меня угнали машину!» На что тот ответил: «Никто ее не угонял. Мы подобрали тебя на дороге. Если бы не мы, ты бы уже сидел за решеткой».

Протрезвев, я поднял глаза на эвкалипты и возблагодарил Бога за то, что той ночью никто не погиб у меня под колесами. Я представил, как мои родители в Уэльсе получают весть о том, что я кого-то убил. Или убился сам. Представил, как все их надежды разлетаются вдребезги. И услышал голос, спросивший меня: «Чего ты хочешь – жить или умереть?»

«Я хочу жить», – ответил откуда-то из самой моей глубины другой голос.

И тогда первый произнес: «Все кончилось. Теперь ты можешь начать жить».

Тяга к выпивке исчезла. Это случилось в одиннадцать утра 29 декабря 1975 года. Какая милость снизошла на меня в тот миг! Какое счастье – наконец прозреть и сказать себе: «Я сделаю все, что от меня зависит, и призову на помощь все высшие силы, лишь бы никогда не переживать ночь, которую наутро не смогу вспомнить, никогда больше не садиться пьяным за руль, подвергая опасности других, никогда больше не позволять этой невидимой твари ползти через комнату, карабкаться по моей ноге и превращать меня в жестокого, бесчувственного урода».

– Я алкоголик, и мне нужна помощь, – сказал я своему агенту.

Он выбил для меня отпуск, чтобы я мог сосредоточиться на лечении.

Традиция, к которой я принадлежу, гласит, что куда лучше менять жизни по одной за раз, помогая людям лично, чем трубить на весь мир, что ты нашел лекарство от своего недуга. В наших кругах это называется «привлекать, а не продвигать»[106]. Поэтому скажу лишь одно: если вы начинаете осознавать, что алкоголь разрушает вашу жизнь, – так же, как я когда-то понял, что он разрушает мою, – знайте: в мире есть люди, которые с радостью пригласят вас на чашку кофе. Они найдутся в любом городе, в любой час дня и ночи. Я сам до сих пор хожу на собрания сообщества «Анонимных алкоголиков», хотя бросил пить почти 50 лет назад.

На следующий день после моего прозрения мы пошли обедать с моим другом Бобом Палмером, который прихватил с собой приятеля по имени Джордж. Они собирались взять меня на первое в моей жизни собрание по программе «Двенадцать шагов».

Я был в каком-то оцепенении – желание выпить просто исчезло. Официант пронес через зал поднос с бокалом красного вина. «Надо же, – подумал я, – а ведь когда-то я это пил».

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Боб.

– Каким-то ущербным.

– Так и есть, – сказал он.

Меня это просто размазало. Боб объяснил, что силы мои ничтожны: я не могу предсказать даже того, что произойдет в ближайшие три минуты. В этом кроется неподдельный ужас, но в этом же – и свобода, если мы готовы ее принять.

На первом же собрании АА меня до глубины души тронул рассказ одного из выступавших. «Он точно такой же, как я», – подумалось мне. Тот парень работал не актером, а дальнобойщиком, но мы были одной породы. Меня что-то связывало с каждым человеком в той комнате: мы были пьяницами, которые больше не хотели пить. Я сидел и думал: «Они все такие же неприкаянные изгои, как и я. Как мы все. Вечное ощущение, что ты везде чужой. Ненависть к себе. Все мы слеплены из одного теста. Я не один».

Я то и дело обращался к Бобу за советом. Он говорил: «Просто не дергайся. Не усложняй. Ходи на собрания. Будь на связи. Хочешь – звони мне хоть каждый день. Держись подальше от всяких гуру и мистиков. Ты обычный человек с кучей недостатков. Как и все мы. Не гони с "Двенадцатью шагами". Получай удовольствие от работы. От кофе. От этой самой минуты».

И наконец до меня дошло. Я ведь хотел побороть свою слабость сам. Мне была не нужна помощь. Старое доброе эго рвалось порулить. Но потом другая моя сторона – та, что поразумнее, – сказала: «Просто ляг и заткнись. Дай кому-нибудь помочь тебе подняться».

Мне вспомнился старый анекдот. Подплывает акула к рыбе и спрашивает: «Ну, как сегодня вода?» А та отвечает: «Какая еще "вода"?» Это было про меня – ведь я вдруг стал замечать вокруг себя то, чего в упор не видел. И стоило мне принять это вместо того, чтобы продолжать все отрицать, как вся моя жизнь изменилась.

В один из первых своих трезвых дней я ехал по Лос-Анджелесу и вдруг ощутил непреодолимую тягу остановиться – прямо у католической церкви. Внутри я застал молодого темнокожего священника, который шел к себе в кабинет.

– Можно с вами поговорить минутку? – спросил я.

– Да, заходите, – ответил он. – Чем могу помочь?

Я сказал:

– Я нашел Бога.

– Мои поздравления, – сказал он. – Это называется благодать. Вам нужно было выбрать между жизнью и смертью – и вы выбрали жизнь. Бог все это время был рядом и задавал вам один и тот же вопрос. Он просто ждал, когда вы наконец примете решение.

Именно это мне было необходимо услышать, и я был безмерно благодарен судьбе за то, что нашел людей, которые повторяли мне одно и то же снова и снова.

Один мой приятель, с которым мы познакомились на собрании, как-то сказал мне: «Алкоголики просто невыносимы. Мы готовы биться насмерть ради победы над бутылкой. Но стоит перестать воевать со всем на свете – и можно снова начать жить».

Если сражаться с алкоголизмом – он победит. Надо просто принять: ты алкоголик, ты несовершенен. И как только ты признаешь в себе эту слабость, ты сможешь наконец вздохнуть. А дальше ты собираешь вокруг себя группу поддержки – из таких же израненных душ, которые, как и ты, пытаются не пить. Кто-то держится сутки, кто-то – десятки лет. Вместе мы помогаем друг другу прожить еще один день в трезвости.

Когда такие люди сидят напротив тебя в забегаловке или кофейне и делятся своим опытом, поначалу это может приводить в бешенство. Как меня бесила Мэри. Когда ты пьяница, тебя до зубовного скрежета раздражают люди, которые пытаются спасти тебе жизнь.

Много лет спустя я вернулся в Mount Sinai – хотел поблагодарить доктора Розенталя за то, что он вывел меня на путь к трезвости. Но так и не смог его найти.

Где бы вы ни были, доктор Розенталь, я бесконечно вам благодарен. Спасибо за все.