Съемки начались на студии Pinewood, а потом переместились в Израиль. В основе сюжета лежал иск о клевете, поданный против писателя Леона Юриса. В своей знаковой книге «Исход»[80] Юрис упомянул доктора Деринга, который работал в концлагере Освенцим и провел 17 000 операций без анестезии.

Реально существующий лондонский врач по фамилии Деринг подал на Юриса в суд за клевету. Он заявил, что в 1940 году был арестован гестапо за принадлежность к польскому подполью и в лагерях прооперировал 90 человек, удалив им половые органы. Деринг, не будучи евреем, смог пережить войну и в 1946 году перебрался в Англию. Дело слушалось в зале номер семь Суда королевской скамьи в Олд-Бейли[81].

Формально Деринг выиграл дело – благодаря юридической лазейке, но в качестве возмещения ущерба получил всего лишь полпенни. Причина заключалась в том, что он действительно работал в экспериментальном блоке под началом нацистского доктора Менгеле. Сценарист Эдвард Анхальт от греха подальше изменил фамилию Деринг на Кельно.

Мне показали черновой монтаж, и я обнаружил, что Джека Хокинса[82] – героя моего детства и большого любимца отца – переозвучили. Хокинс играл судью, но из-за перенесенной операции по поводу рака горла его голос сильно ослаб. Проблема заключалась в том, что для дубляжа пригласили американского актера. Я возмутился, и тогда мне предложили озвучить эту роль самому. Голос Джека Хокинса я знал не хуже собственного и в итоге переозвучил его реплики для всего фильма. Отца это впечатлило больше, чем вся моя предыдущая карьера, – а в придачу он еще и лично познакомился с Хокинсом.

В 1973 году работа над «Судом королевской скамьи» закончилась, и я думал, что вряд ли меня еще куда-нибудь позовут. Уж точно не в Британии. Но затем, как гром среди ясного неба, раздался звонок: мне предложили роль в фильме «Девушка с Петровки» с Голди Хоун и Хэлом Холбруком в главных ролях[83]. Съемки начались в Вене, а потом мы перебрались в Голливуд. Была лишь одна загвоздка: Владимир Радженко, наш консультант по русскому произношению, познакомил меня с текилой. Мне казалось, что я нашел решение всех своих проблем – по крайней мере до тех пор, пока у меня не начались галлюцинации и я не стал медленно сходить с ума.

После первой же рюмки я чувствовал, что ко мне через всю комнату крадется чудовище. После второй невидимый монстр заползал прямо в мое тело, цепляясь за ноги. А затем наружу вырывалась другая личность – мстительный, язвительный, циничный, невыносимый тип, который сжигал за собой мосты и топтал чужие чувства.

И все-таки фортуна почему-то продолжала мне улыбаться. В начале 1970-х я много снимался, и обычно моя легкая диковатость с лихвой окупалась актерской игрой, которой я мог гордиться.

В 1973-м я сыграл в «Кукольном доме» вместе с Клэр Блум[84], перед которой вся съемочная группа ходила на цыпочках. Ближе к финалу фильма есть сцена, где я – то есть мой герой – должен слететь с катушек. На площадке стояла рождественская елка, украшенная стеклянными игрушками.

– Можно я разобью одну игрушку? – спросил я режиссера.

– Бей что угодно, – бросил он без особого интереса. – Хочешь это отрепетировать?

– Нет. Зачем? Давай просто снимем, – сказал я. – Какой ракурс у камеры?

И еще немного уточнил детали мизансцены.

Мотор!

Я швырнул рождественскую елку на пианино и расколотил все украшения до единого.

Клэр истошно закричала – и я уверен, что это был искренний вопль ужаса и потрясения.

Стоп, снято.

Я сорвал аплодисменты.

Один из реквизиторов сказал: «Ничего себе ты всех взбодрил».

С каждой новой ролью я понимал, что расту как актер, все увереннее чувствую себя перед камерой. Но в моей собственной жизни оставалось слишком много того, от чего я отворачивался, – даже когда вселенная буквально тыкала меня в это носом.

В телеспектакле «Обещание Аркаты», где было всего три действующих лица, я играл Теодора Ганджа – актера-алкоголика. Остальные две роли исполняли великолепная канадка Кейт Неллиган и удивительный британский актер Джон Фрейзер[85]. Это была моя последняя актерская работа в Британии перед отъездом в Нью-Йорк, и сходство экранной истории с моей собственной жизнью пугало.

Актер Тео живет один в обшарпанной полуподвальной квартирке в Лондоне. Его некогда успешная карьера актера, игравшего классику, окончена. Алкоголизм сожрал его без остатка. Невидимый спутник Тео – его собственный голос, его расщепленное «я», бредовый двойник. Этот голос не умолкает ни на секунду – грызет, клюет, обвиняет героя в осознанном саморазрушении. Женщина, которую он любил, бросила его. Тео винит всех вокруг, кроме себя. Он ни в чем не виноват. Это мир ополчился против него. Алкоголизм – тот самый диктатор, который вгоняет его в полное жалости к себе отчаяние. Во время яростной перепалки по поводу его пьянства Тео орет:

– Я могу бросить пить в любой момент!

На что собеседник кричит ему в ответ:

– Тогда почему не бросаешь?

– Потому что не хочу!

Эти две реплики показались мне двумя оплеухами.

«Это же обо мне!» – подумал я.

На репетиции я посмотрел на режиссера Дэвида Канлиффа и сказал:

– Что-то мне это напоминает.

– Верно, Тони, – ответил Дэвид. – Это и есть твоя жизнь. Удачи тебе.

Проблеск узнавания. Что-то явно шло не так. Но я понятия не имел, что со всем этим делать.

Съемки начались в пятницу, в студии ATV в Лидсе. В 9:00 я опрокинул первую порцию скотча. В 9:15 – вторую. Позже я узнал, что продюсер Питер Уайлз поспорил с Дэвидом на £100, что я не дотяну до конца съемочного дня. Питер проиграл. Я отработал всю смену без единой запинки. Отчаянная воля безумца.

Оглядываясь назад, я не испытываю по этому поводу ни капли гордости. Только глубокую, бездонную печаль. Сколько жизней разрушили и искалечили пьяницы? Стоит только задуматься, сколько людей – партнеры по площадке, режиссер, продюсеры, осветители, мои агенты – рассчитывали, что я справлюсь с этими съемками. Как наплевательски я относился к их времени и таланту. Какое это было – за неимением лучшего слова – хамство. Чудовищное высокомерие алкоголика не знает себе равных. Но моя способность отрицать реальность наконец начала мне отказывать.

Вот финальный монолог из фильма.

ЛОРА. Я оставалась с тобой, потому что любила тебя. Я терпела, потому что не могла представить жизнь без тебя. Я чувствую себя разбитой. Пустым местом. Ничтожеством… Ты пьешь. Ты болтаешь. Ты подавляешь. Разглагольствуешь. Несешь бред… Я восхищаюсь твоей игрой и уважаю твой талант не меньше остальных. Но я не обслуживающий персонал для тебя. Я нечто большее. И я намерена выяснить, что именно. (Лора поворачивается, чтобы уйти.)

Все это стало лишь предвестником множества речей, которые мне и самому вскоре предстояло выслушать.

Как-то вечером в Лондоне, еще до переезда в Нью-Йорк, студийный капеллан застал меня в баре неподалеку от съемочной площадки. Как обычно, я пил в одиночестве.

– Привет, – сказал он, кивнув на мой стакан. – Я тоже когда-то глушил эту дрянь.

– Правда?

– Ага. Что у тебя там?

– Виски. Будете?

– Нет, нет. Хотя раньше я прикладывался.

Я посмотрел в свой стакан и увидел собственное отражение. Я был эгоистичной скотиной – молодым, надменным атеистом. Падре, человек мягкий и невозмутимый, снова кивнул на мой виски и сказал – без всякого проповеднического пафоса, словно рассуждал о погоде и сообщал бесспорный факт:

– Это тебя прикончит.

И ушел. Я сделал еще глоток и тут же выкинул его из головы.

Однажды днем, когда я был в Вене, Дженни позвонила мне в отель и сообщила, что кое-кто специально летит в Австрию, чтобы повидаться со мной.

– Кто? – спросил я. – С какой стати кому-то лететь в такую даль ради меня?

– Это Джон Декстер, – ответила она.

– Джон Декстер? – Я ушам своим не поверил. – Он что, собирается меня арестовать?

– Он хочет, чтобы ты играл в его нью-йоркской постановке «Эквуса».

– Почему я? – вырвалось у меня.

(«Эквус» – пьеса, в которой мальчика, выколовшего металлическим штырем глаза шести лошадям, отправляют к психиатру. Пьеса о безумии. И снова материал показался мне пугающе близким.)

– Он приезжает в субботу. Хочет с тобой поговорить. Больше я ничего не знаю. Встретишься с ним?

– Ладно. Где?

– В ресторане у оперного театра.

В субботу я пришел в ресторан и встретился со злобным Декстером.

Его первый вопрос прозвучал так:

– Какого черта ты сбежал с моей постановки?

– Потому что ты мерзкий и жалкий ублюдок. Вот почему, – ответил я.

– Да, дорогуша, так и есть. Но именно такой мерзкий и жалкий ублюдок тебе и нужен в режиссеры.

– Это еще почему?

– Потому что ты как актер куда лучше, чем сам о себе думаешь. Ты можешь быть лучше всех. Просто у тебя в голове валлийские бесы. Они тебя грызут изнутри. Из-за них ты и бухаешь. Кончишь как тот другой валлийский безумец, Дилан Томас, или как твой дружок Ричард Бертон.

– Да сколько раз повторять – Бертон мне не дружок! Почему все вечно…

– Да потому что все вы, черт вас дери, психи. Ларри просил передать привет. Говорит, я спятил, раз вообще с тобой связываюсь. Может, и спятил. Так что – тебе это интересно? Нью-Йорк, в следующем году. Репетиции с сентября.

Он не давал никаких обещаний сбавить обороты и стать менее желчным. Он оставался все тем же. Но к тому времени я уже знал, что не стану терпеть неуважение, и он это тоже понимал. Правда заключалась в том, что он был великим режиссером. А я давно усвоил, что жесткие режиссеры, которые точно знают, чего хотят, мне куда милее самодовольных бездарей. У Декстера было настоящее видение, и вкалывал он как одержимый. Актеров, приходивших к нему на прослушивание, он обычно встречал фразой: «Ну и чем вы собираетесь нас сегодня сразить?» Звучало саркастически, но он был абсолютно искренен. Он действительно мечтал, чтобы его сразили блестящей игрой.

Со временем, узнав его поближе, я выяснил, что в жизни на его долю выпало немало страданий. В 14 лет он записался в армию и ушел на Вторую мировую, на фронте перенес полиомиелит и потом всю жизнь мучился со здоровьем. Он умер в 64 года во время операции на сердце, и родных у него не осталось. В посмертно изданных мемуарах он жаловался, как трудно ему порой бывало найти работу, потому что он «хам, британец, гомосексуал и обходится слишком дорого». Далее он говорил: «…и если первые три обвинения я еще готов признать, пусть и без особого восторга, то последнее ранит меня до глубины души». Насколько я могу судить, он был человеком мятущимся и вспыльчивым, но в глубине души – сентиментальным добряком.

– Ладно, я согласен, – сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и на следующее утро грозный Декстер улетел в Лондон.

Через неделю съемки фильма с Голди Хоун перенесли на голливудскую студию Universal. Для меня это была первая поездка в Калифорнию. Я всё вспоминал, как в четыре года слег с тяжелейшим воспалением легких. (Один мальчишка с нашей улицы от него вообще умер.) Я лежал в постели, а по радио пел Бинг Кросби – «Калифорния, я еду»[86]. В бреду мне чудилось, что я уже там. Знал бы я тогда, что однажды и впрямь туда отправлюсь.

* * *

В аэропорту Лос-Анджелеса нас с Дженни встретил здоровенный лимузин. Лил дождь, и сквозь пелену тумана город было почти не разглядеть. Водитель высадил нас у отеля Sunset Marquis на Альта-Лома, рядом с бульваром Сансет.

Наутро я спустился к бассейну позавтракать. В жизни не видел такого ослепительного солнца.

– А где Китайский театр Граумана?[87] – спросил я кого-то на ресепшене. – Хочу посмотреть Аллею славы.

Парень махнул в сторону Сансета и велел повернуть направо и топать примерно час. Я оставил Дженни в отеле и пошел один вдоль бульвара. Даже в темных очках меня слепило сияние этого места. Я завернул в ресторан Brown Derby, взял текилу. Поглазел на звезды Аллеи славы, на отпечатки ладоней моих кумиров. А на обратном пути услышал полицейские сирены, увидел мигалки.

Прямо передо мной, на парковке, толпа полицейских пыталась скрутить какого-то парня.

– Брось нож! – гаркнул один из копов.

– Проходим, не задерживаемся! – рявкнул другой зевакам на тротуаре.

Я пошел дальше, и тут – бах, бах, бах! Выстрелы. Крики.

– Что стряслось? – спросил я полицейского, который стоял в оцеплении.

Тот лишь пожал плечами.

– Откуда вы? – спросил он, уловив мой акцент.

– Из Уэльса, Англия.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты, – усмехнулся он.

Такой была Калифорния 1970-х. Я никак не мог привыкнуть к этому солнцу и всеобщему безумию. Все вокруг выглядело как галлюцинация. Я попал в рай. Как-то в выходной я поехал посмотреть один театр в Пасадене – а там на сцене, репетируя с какими-то детишками, сидел не кто иной, как Бинг Кросби. Он как никогда был похож на моего отца. (В тот же день Кросби провалился в сценический люк; потом я слышал, как Боб Хоуп[88] шутил, что тот просто навернулся с высоты собственного кошелька.) В общем, все это здорово смахивало на горячечный бред.

В квартале от моего отеля на Сансет-Стрип располагался легендарный бар Дина Мартина[89] – Dino’s Lodge. Почти каждый вечер я просиживал там, глуша текилу, пока меня не выставляли за дверь. Я всё надеялся, что зайдет Дин Мартин и мы с ним выпьем, но он так и не появился.

Как-то раз один известный пиарщик вытащил меня на ланч в очень модное заведение в Западном Голливуде. Этот тип был воплощением всего, от чего меня воротило, и он с ходу заявил, что моей карьере нужна встряска.

– Городок-то маленький, – вещал он. – Надо светиться на тусовках. Ты выпал из обоймы. Тебе нужно мелькать на людях. Ну, знаешь, заводить знакомства…

Меня начало мутить.

За окном проплыл в своем Rolls-Royce какой-то небожитель.

– Будешь ходить по вечеринкам – и у тебя будет такая тачка, – изрек пиарщик. – Тебя же нигде не видно. Надо бывать там, где тусуются нужные люди.

К концу ланча я впал в тоску. Неужели для того, чтобы пробиться в Голливуде, мне придется делать именно это – таскаться по шикарным вечеринкам и позировать фотографам в дорогущих ресторанах? Ничего ужаснее я не мог себе представить. Одна мысль о вечеринках и премьерах вызывала отвращение… Уж лучше пусть мне ногти плоскогубцами вырвут.

В тот же день после обеда мне нужно было завезти сценарий в агентство ICM. Там я столкнулся с Сибил Уильямс, бывшей женой Ричарда Бертона. После развода с Ричардом она стала литературным агентом.

– Ты как? – спросила она. – Чего такой кислый?

Я рассказал ей про пиарщика.

– О господи, что он тебе наплел? – спросила она.

– Что мне надо чаще выходить в свет.

– Даже не думай, – отрезала Сибил. – Ричард так и делал. И не просыхал. Это жуткая жизнь. Голливуд – кошмарное место, если играть по его правилам. Он тебя прикончит. Играй на пианино, иди домой, будь с Дженни, пиши, рисуй – занимайся чем хочешь, только не слушай этого типа. Позвони ему от моего имени и скажи, что не нуждаешься в его услугах.

Я так и сделал – и почувствовал невероятное облегчение. А на следующий день мне предложили роль в «Человеке-слоне»[90] Дэвида Линча – вместе с Джоном Гилгудом, Энн Бэнкрофт и Джоном Хёртом[91], – и для этого мне не пришлось «светиться на вечеринках».

Я позвонил Сибил и рассказал о полученной роли.

– Ну вот, – сказала она. – Видишь? Стоило перестать слушать, что тебе говорят другие, – и работа сама идет в руки.