Перед выпуском из RADA я спросил своего преподавателя Кристофера Феттеса:

– Что мне делать дальше?

– Учиться на опыте, – ответил он. – Просто продолжай учиться. Не забивай себе голову лишним – делай свое дело. Пойми, совершенства не достичь. Просто старайся изо всех сил.

Я принял его слова близко к сердцу – и как актер, и как человек. И по сей день я верю в движение вперед. «Надо просто делать свое дело» – мой универсальный ответ на большинство проблем, и чаще всего он оказывается верным.

В 1963 году, в последнюю неделю выпускного семестра, я подал заявку в лестерский театр. Пришел ответ: «Прослушивание на Сент-Джайлс-сквер». Я явился, познакомился с режиссером, и тот нанял меня прямо на месте. Так в лестерском театре Phoenix началась моя первая по-настоящему профессиональная работа – на этот раз никаких обязанностей помощника завсценой в нагрузку.

Мне посоветовали комнатушку в паре миль от центра Лестера – за такие скромные деньги вполне сносную. Тогда это называлось «бедсит»: кровать, кресло, закуток за занавеской, чтобы вешать одежду. И газовый камин для обогрева комнаты.

Phoenix входил в Мидлендскую группу[37] и был новым репертуарным театром с двухнедельным циклом постановок. Для 25-летнего валлийского парня из Порт-Толбота – вполне себе неплохо. Размещался театр в новом муниципальном здании – это был авангардный проект с залом на 250 мест и выдающейся в него сценой, достаточно камерный для пьес Гарольда Пинтера и Арнольда Уэскера[38].

Для торжественного открытия Phoenix выбрали «Сваху» Торнтона Уайлдера – фарс о неугомонной кумушке Долли Галлахер Леви, всюду сующей свой нос. (Позже из этой пьесы сделали куда более известный мюзикл – «Хэлло, Долли!»[39]) Мне досталась роль одного из официантов в ресторане Harmonia Gardens – сплошная буффонада и клоунада.

На репетициях режиссер Клайв Перри вдруг начал относиться ко мне с подчеркнутой враждебностью и пренебрежением. Игнорировал меня, когда я говорил «доброе утро» или пытался завести любой самый невинный разговор. А однажды утром, в среду, он набросился на меня как кот на мышь:

– Да что с тобой такое? Господи боже, играй ты хоть чуточку смешнее. Это, между прочим, комедия. А ты – просто деревенщина неотесанная.

Я принялся мысленно планировать его убийство.

В перерыве на кофе, когда я сидел за столиком в фойе театра, ко мне подошел один из актеров. Я мысленно занес его в категорию тех, от кого тоже не стоит ждать ничего хорошего.

Он поставил поднос на мой стол.

– Можно? – спросил он.

Я пожал плечами:

– Дело твое.

Через пару минут он представился:

– Дэвид. Дэвид Свифт. А ты Тони, верно?

– Энтони Хопкинс.

Он принялся меня расспрашивать – откуда я, чем занимался. Я немного оттаял, и мы разговорились. А потом Дэвид вдруг ни с того ни с сего посоветовал мне не брать в голову нападки режиссера.

– Такой уж у него метод. Режиссеры обожают заводить себе мальчиков для битья. Это помогает им чувствовать себя важными шишками. А по-моему, ты в этой сцене играешь очень даже смешно. Не парься.

После перерыва мы вернулись на сцену.

Когда мы снова прогоняли тот же самый кусок, режиссер вскочил со своего места в зрительном зале и истошно завизжал:

– Ну сколько можно?!

Я подошел к краю сцены и уставился на него своим фирменным взглядом, выражающим непробиваемую отрешенность: чего тебе еще?

– Ты что, не можешь сыграть как надо? Да что с тобой такое?! – надрывался он.

И тут из меня вырвался тот самый тихий, ледяной голос, которым я восемь лет назад осадил отца:

– Заткни свой поганый кротовый рот, – размеренно отчеканил я.

Кто-то нервно хохотнул. Я спустился со сцены и пошел к выходу.

Ну вот, опять понеслось. Интересно, куда меня занесет на этот раз?

Режиссер догнал меня в кофейне в фойе. Там за столиками сидели какие-то случайные посетители и мирно потягивали свой пенистый капучино.

– Ты куда это собрался? – требовательно гаркнул он.

– Как куда? Я ухожу. – Я развернулся и зашагал к выходу. – Найдите себе другого идиота, готового терпеть ваше дерьмо!

– Да как ты смеешь?

Я остановился и обернулся.

– Что вы сказали?

Тут из своего кабинета выскочил администратор зала Лесли Твелвтриз – хотел выяснить, что за шум. Он полностью оправдывал свою фамилию[40] – долговязый, растерянный джентльмен, беспомощно размахивающий руками в полном шоке и смущении от того, что мы устроили перепалку прямо на глазах посетителей кафе.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать! – Лицо режиссера сделалось свекольного цвета.

«Хоть бы ты сдох», – подумал я.

– Засунь свой спектаклишко и свой драгоценный убогий театрик прямо в свою тупую писклявую задницу.

Мистер Твелвтриз заскакал вокруг, пытаясь предотвратить небольшую пиар-катастрофу:

– Тони, прошу тебя, Тони, будь благоразумен.

Дэвид Свифт вышел из зрительного зала в фойе и взял меня за руку.

– Пойдем, Тони, не стоит оно того. Брось.

Режиссер выглядел напуганным. Отлично. Я знал, что больше он ко мне не полезет. Мне чертовски нравилось нарываться на неприятности.

Время обедать. Вернусь в два.

Обедал я в пабе Bowling Green на той же улице. Одно из тех фахверковых[41] зданий с латунными подковами на стенах. За барной стойкой, как обычно, суетились жизнерадостные хозяин и хозяйка, тоже казавшиеся частью интерьера. Каждый день я выпивал две пинты эля Newcastle Brown и съедал сэндвич с сыром.

В тот день после обеда я вернулся в театр. Я понятия не имел, уволили меня или нет. Мне было плевать. Но в гримерке остались кое-какие мои вещи – книга и шарф. Не бросать же их там.

Дэвид Свифт и Энтони Мортон все еще торчали в кофейне. Заметив меня, Мортон притворно съежился и скорчил испуганную физиономию:

– А вот и наш вельштерьер Таффи! Только не бей меня, умоляю!

Оба расхохотались – потому что, в конце концов, это и правда было смешно: мой праведный гнев и мой неукротимый валлийский нрав.

Похоже, увольнение мне все-таки не грозило.

Когда мы шли обратно в зрительный зал, Мортон тронул меня за локоть.

– Молодец, парень. Никогда этого не терпи. И запомни: Illegitimi non carborundum.

– Нон… что? – переспросил я.

– Non carborundum. Псевдолатынь. Означает «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Все у тебя будет отлично. Дай обниму.

И он коротко обнял меня.

Все это было мне еще в новинку – вся эта театральная фамильярность, актерское панибратство, все эти обнимашки и «дорогуши». Помнится, я еще подумал: «Нет, мой старик, Дикки-бой Хопкинс, такого бы точно не одобрил».

Когда я вернулся в зал и поднялся на сцену, атмосфера разительно переменилась. Стояла мертвая тишина. Репетиции продолжились. И больше никаких визгов.

Я еще много лет то и дело вспоминал эту псевдолатинскую фразу, а потом замечал, как она всплывает то в песнях, то в речах политиков. «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Латынь паршивая, зато совет – на вес золота. Мои внезапные вспышки защитной агрессии порой доставляли мне неприятности, но они же не позволяли другим вытирать об меня ноги.

Мэр Лестера Гарольд Хёрд явился на премьеру при полном параде и в своей массивной должностной цепи[42]. Констанс Элизабет Джексон – его свежеизбранная преемница, еще не вступившая в должность, – тоже почтила нас своим присутствием. Все было до невозможности торжественно. После финального занавеса городские советники толкали речи. Затем в театральном баре разносили канапе. Шампанское – всем желающим. Фу-ты ну-ты. Все были на месте – распустив хвосты и сияя от самодовольства. Я благополучно пропустил весь этот цирк и отправился в паб Bowling Green.

В тот вечер я напился в стельку – едва на ногах стоял. Даже не помню, как дополз до своей каморки. Наутро, невзирая на чудовищное похмелье, я все же приплелся в театр. Было назначено общее собрание труппы – судя по всему, традиционный разбор вчерашнего спектакля.

Я шел по коридору мимо гримерок и увидел зеленый листок, приколотый к доске объявлений. Меня что, увольняют? А вот и нет. Это было распределение ролей для «Майора Барбары»[43]:

Хилари Хардиман – Барбара Андершафт.

Мэри Гриффит – леди Бритомарт Андершафт.

Дэвид Свифт – Адольфус Казинс.

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Это была огромная роль – настоящий прорыв. Я заглянул в книжный магазин Foyles на Тоттенхэм-Корт-роуд и купил себе пьесу.

Прочитав ее, я решил, что режиссер ошибся. Эндрю Андершафт? Ему же за 60. Как я его сыграю? Мне всего 25! Но потом подумал: «А, какого черта! Дерзай!» Уилфред Пиклз, звезда радио BBC, вел передачу с названием «Дерзай»[44]. Эта фраза стала моим личным заклинанием.

Я поехал в Уэльс навестить родителей. Там, дома, я засел за пьесу всерьез – и вдруг разглядел в Эндрю Андершафте что-то от самого себя. Он был словно слепок с моего отца и деда – жесткий, непреклонный реалист, фанатик, не знающий компромиссов. Отличная роль.

К тому времени я уже выработал собственную технику заучивания ролей: повторение, повторение и еще раз повторение. Я читал пьесу столько раз, что знал наизусть не только свои реплики, но и слова всех остальных персонажей. Вечер за вечером я читал и перечитывал текст, пока в памяти не отпечатывался каждый слог. И если текст намертво засел в голове, тебя уже не остановить. Слова – это топливо, которое заливаешь в бак, будь то Шекспир, Шон О’Кейси или Теннесси Уильямс[45]. Заводи мотор – и езжай на этом топливе куда хочешь. В этом и кроется сила слова. И вот тогда-то начинается самое интересное.

Этот метод подготовки остался со мной на всю актерскую жизнь. Стать великим боксером можно только одним способом – и это бесконечная работа ног. Я прогоняю через себя текст тысячу раз, пока не запоминаю его так же твердо, как собственное имя.

Первого ноября, в понедельник, мы приступили к репетициям в лестерском отделении Ассоциации молодых христиан. Всю неделю я снова и снова сверялся со списком труппы – хотел убедиться, что не произошло никакой ошибки. Но там неизменно значилось одно и то же:

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Труппа заняла просторный зал. Четыре стола сдвинули в один большой квадрат. Экземпляры пьесы были аккуратно разложены по периметру, и на каждом лежал обычный деревянный карандаш. К 10:00 собрался весь состав: Хилари Хардиман, Джиллиан Эдисон, Ричард Кей, Мэри Гриффит, Дэвид Свифт и другие. Все было обставлено довольно официально, но эта формальность странным образом меня успокаивала; она означала, что происходит нечто по-настоящему важное.

Мы все заняли отведенные нам места. Режиссер Клайв Перри сел на стул рядом со мной и произнес:

– Всем доброе утро. Премьера состоится 11 ноября. Сейчас мы прочитаем пьесу, а завтра на репетиции здесь же, в ассоциации, начнем разводить мизансцены. Все готовы? Начинаем.

Выпендриваться я не хотел, так что напустил на себя равнодушный вид и нарочито небрежно переворачивал страницы пьесы, как все остальные. Читки перед началом репетиций нужны исключительно для того, чтобы труппа ознакомилась с материалом. Не больше.

Но когда дело дошло до первого выхода Эндрю Андершафта, я оторвался от страниц и выдал полноценную игру. Краем глаза я заметил, что несколько человек из труппы покосились в мою сторону. Удивились? Режиссер не отрывал глаз от сценария.

Спустя два часа объявили перерыв на обед, после которого предстоял краткий разбор читки. Я поспешил уйти. Терпеть не мог светскую болтовню. По пути в паб Bowling Green меня нагнал Дэвид Свифт.

– Эй! Ты же выучил всю пьесу.

– Что?

– Всю пьесу. Ты выучил всю пьесу наизусть. Так?

– Ну да. Я думал, так и надо. А что, не надо было?

– Ой, только не надо гнать мне это «ах, я такой скромняга». Ты же все просчитал. Это было блестяще. Потрясающе. Все в шоке. Ну, кроме меня. Я-то знал, на что ты способен. Хилари в полном восторге. Хотела сама тебе сказать, но ты уже сбежал. А Клайв, я точно знаю, вообще на седьмом небе.

– Кто?

– Клайв! Режиссер. Которого ты хотел прибить.

– Да ну?

– Ах ты хитрый валлийский лис!

Дэвид порывался угостить меня ланчем, но я ответил:

– Спасибо, обойдусь. Лучше просто посижу в пабе.

Устроившись в Bowling Green со своей пинтой Newcastle Brown и сэндвичем с сыром, я осознал нечто важное. То, что постарался пронести с собой через всю оставшуюся жизнь. Самому мне так и не довелось сыграть Гамлета, но строки из этой пьесы часто приходят на ум. В тот день вспомнились вот эти: «…И в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все».

Готовность – это все. Да! Способность принять судьбу и в конечном счете саму смерть – именно в этом и кроется подлинная сила. Впервые я прочел эти слова еще в 1950-х, в той чуждой мне школе-пансионе, где мы заучивали Шекспира словно Священное Писание. И только теперь я начал по-настоящему их понимать. Дисциплина и мастерство. Будь готов. Хватит себя принижать. Я начал говорить с собой совершенно иначе: «Эй, ты!» – «Кто, я?» – «Да, ты. Хватит! Чтобы я больше не слышал этот писклявый внутренний голосок. Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Просто делай свое дело!»

Я сидел в пабе Bowling Green, потягивал пиво – и чувствовал, как меня отпускает гнетущее ощущение собственной никчемности. Пора было сказать себе: «Проснись и живи». После обеда я вернулся на репетицию. И наконец нашел ответ: никогда не опускать руки. Ни за что не сдаваться.

Провал неизбежен – но и успех тоже. Смерть неизбежна – но и жизнь тоже.

Мне вспомнилась одна байка про Чехова. Как-то утром он ехал в экипаже к другу, чтобы вместе позавтракать, и заметил у ближайшего кладбища похоронную процессию. Попросил извозчика остановиться. Смотрел, как гроб опускают в свежую могилу, слушал молитвы скорбящих. Размышлял о смысле всего сущего, о великих неразрешимых вопросах. А потом, заглянув в лицо непостижимой тайне мироздания, просто махнул кучеру – поехали дальше. И следующее, о чем он подумал, – какой восхитительный кофе ждет его за завтраком.