Поезд прибыл в Ноттингем около полуночи. Под вокзальными часами стояли большие стальные молочные бидоны, а за ними обнаружилась скамейка. Я сел и задремал, потом очнулся, потом снова задремал – обрывки каких-то странных снов, – а потом вдруг наступило воскресное утро, 6:15.

Я полистал телефонную книгу в поисках общественной бани. Мне вдруг вспомнилось, что я уже бывал в такой – в Бирмингеме, во время гастролей Совета по делам искусств Уэльса в 1957 году.

Мой дед Йейтс как-то рассказывал мне: «По молодости, еще до знакомства с твоей бабкой, я вкалывал на железной дороге. В городах покрупнее, вроде Суиндона или Рединга, если приезжаешь в субботу вечером, привести себя в порядок можно было разве что в тамошних общественных банях да прачечных. Кусок карболового мыла за пенни – отдраишься, приоденешься, одежду постираешь, а потом в паб: поорать песни под механическое пианино, потанцевать с подружкой… и жизнь хороша! Золотое было время».

Горячая ванна обходилась в пять шиллингов. Оно того стоило – хотелось взбодриться. Общественная баня нашлась недалеко от станции. Она выглядела как привет из Викторианской или Эдвардианской эпохи: стены в белой плитке, латунные трубы. После часа в горячей воде и бритья я чувствовал себя так, будто заново родился. Правда, от едкого мыла щипало глаза, нос и горло – я по ошибке взял карболовое хозяйственное, – но светило солнце, и впереди брезжила надежда.

У меня был экземпляр журнала Contacts – настольная библия любого актера. Там значились все репертуарные театры Британии. (Если ты «работал в репертуарном», это означало, что тебе нужно было выучить пьесу за неделю и всегда быть готовым к двум-трем постановкам одновременно. Сегодня вечером ты статист с копьем у Шекспира, а завтра – сыщик в детективе Агаты Кристи. Мне эта работа подходила как нельзя лучше: текст я схватывал на лету.) Я отметил несколько театральных адресов и выписал имена режиссеров.

Я добрался до Nottingham Playhouse. Театр располагался в треугольном здании на пересечении Голдсмит-стрит и Толбот-стрит. Дверь в фойе была распахнута, но внутри никого не оказалось. Где-то наверху гудели пылесосы. На стенах у кассы висели фотографии актеров труппы с подписанными именами.

На одном из снимков я узнал Роберта Лэнга. Четыре года назад он играл Тони Ламкина в «Ночи ошибок». Господи, те бесконечные гастроли с Советом по делам искусств! Не верилось, что я был частью этого кошмара.

В фойе вошел мужчина. На лице у него было написано что угодно, но только не гостеприимство.

– Что вы тут делаете? Вам чем-то помочь?

– Просто смотрю фотографии, – ответил я.

– Это я вижу. Но касса закрыта, так что вам придется уйти.

– Извините.

Я вышел на улицу. Мужчина запер за мной двери. Где-то вдалеке зазвонили церковные колокола. В моем пальто военного кроя было жарковато, но я гордился этим уловом из манчестерского секонд-хенда. За £5 – просто подарок, даже с парой прожженных сигаретой дыр на правом рукаве.

Я проголодался и решил: самое время пообедать. Побродив по округе, я наткнулся на маленькую забегаловку Wimpy. Зашел и заказал хот-дог – первый и последний хот-дог, который я попытался съесть в своей жизни. Я грыз резиновую сосиску и пытался спланировать свой следующий шаг, но в голове было совершенно пусто – ни идей, ни направления.

Пока я постигал глубины собственной безнадежности, в забегаловку ввалилась шумная театральная компания – три женщины и четверо мужчин. Они заняли столик и расселись вокруг него плотной болтливой кучкой. Двоих мужчин я узнал: актеры Роберт Лэнг и Морган Шеппард.

Стараясь не подавать виду, что мне известно, кто они такие, я наблюдал за ними и прислушивался к их гнусавым актерским голосам. Роберт Лэнг скользнул по мне взглядом. Я ответил ему слегка смягченной версией своей коронной непробиваемой отрешенности. Он отвернулся, посмотрел в чашку с кофе, нахмурился и снова уставился на меня.

– А вы что здесь делаете? – спросил он, было видно, что он силится вспомнить, где мы виделись.

Пара его спутников подняли головы, чтобы посмотреть, к кому он обращается. Окинули меня беглым взглядом и вернулись к своей трескотне.

Лицо мистера Лэнга не выражало ни тени радушия, но я был поражен уже тем, что он вообще меня вспомнил – и это спустя четыре года! Я ведь был всего-навсего младшим помощником заведующего сценой. А младших помощников, как известно, должно быть видно, но не слышно.

Я встал из-за стола и на выходе из ресторана задержался у их столика:

– Рад вас видеть, мистер Лэнг. Мы работали в турне Совета по делам искусств в 1957-м.

– Да, я помню. А почему вы здесь? Присоединяетесь к нашей труппе?

– Да. Ну… то есть я не знаю, может быть. Я ищу работу. Но… в целом да.

Мистер Лэнг выглядел одновременно озадаченным и удивленным. Он перевел взгляд на мой чемодан.

– Звучит как-то туманно. И «да», и «нет», и «может быть». У нас сегодня репетиция. В воскресенье, представьте себе.

– Спасибо, мистер Лэнг, – сказал я, хотя понятия не имел, за что его благодарю.

И только я собрался ретироваться из этой тесной забегаловки, как Лэнг задал еще один вопрос.

– Только приехали в Ноттингем?

– Да так, просто проездом, – бросил я небрежно.

– Вот как? Просто проездом? Ясно.

Одна из женщин смерила меня оценивающим взглядом и усмехнулась. Или скорее ухмыльнулась.

– Не жарковато в таком толстенном пальто? – спросила она.

Я пожал плечами.

– А что в чемодане? – спросила она.

– Он тут просто проездом, – съязвил мистер Лэнг.

– О, правда? Проездом, значит. Очаровательно.

Я в красках представил, как переворачиваю их столик, но благоразумно решил не устраивать погром.

– Еще увидимся, – сказал я.

А потом улыбнулся и удалился, обойдясь без членовредительства.

Выйдя на улицу, я понял, что не знаю, куда податься. Я стоял перед унылой забегаловкой Wimpy теплым воскресным днем 1961 года – медленно запекаясь в своем недоофицерском пальто, прожженном сигаретами, сжимая чемодан со всем своим богатством, один в незнакомом северном городе, – и осознавал, что человек-то я, по всей видимости, пропащий.

– Ну и куда ты теперь, герой? – раздался женский голос.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Эй! С тобой все нормально?

Я обернулся – рядом со мной на пустынном тротуаре стояла та самая ухмыляющаяся дамочка, которая допытывалась, что у меня в чемодане.

– Да, спасибо, – ответил я. – Все хорошо. А у вас?

– Роберт сказал, как тебя зовут. Энтони? Тебя ведь так зовут?

– Да. Энтони. Все верно, Энтони.

– Просто Энтони?

– Да. То есть Хопкинс. Энтони Хопкинс.

– И ты тут «просто проездом»? Так?

– Я надеюсь найти работу. Где-нибудь. Был в Манчестере, а потом подумал – почему бы не заглянуть в Ноттингем.

С чего вдруг такой допрос? Я что, в розыске? Я подхватил чемодан.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал я. – Приятно было познакомиться.

Но она не унималась.

– Тебе есть где жить?

– Нет. Но я поищу. Посмотрю объявления в местных газетах. Что-нибудь да подвернется. Ладно, я пойду.

Она легонько дернула меня за рукав пальто.

– Послушай, Энтони… это, конечно, меня не касается, но мне кажется, ты сам не понимаешь, что творишь. Уж извини, что сую нос не в свое дело.

Тут она, конечно, попала в точку.

Следующий вопрос:

– Ты актер?

– Ну, что-то вроде того. У меня есть профсоюзная карточка Equity[16], – ответил я.

– «Что-то вроде того?» С карточкой Equity? Ясно. Работу ищешь, верно?

Я полез во внутренний карман пиджака за карточкой.

– Можешь не показывать, – остановила она меня. – Верю. Но работу ты ищешь. Я права?

– Пожалуй, да, – ответил я. – Вот только не знаю, с чего начать.

– Понятно, – кивнула она, явно не собираясь отступать. – Пожалуй, ищешь, но понятия не имеешь, с чего начать.

Что это у нее на лице – усмешка или улыбка? И с какой стати она повторяет за мной каждое слово, будто перед ней безнадежный идиот?

– Нет. Просто подумал – приеду в Ноттингем, осмотрюсь…

Она помолчала, внимательно глядя на меня. А потом снова улыбнулась – но на этот раз по-доброму.

– Меня зовут Бет. – Она протянула мне руку. – А теперь слушай внимательно, Энтони. Я завсценой в Королевском театре[17]. Я знаю, что в Nottingham Playhouse сейчас позарез нужны руки – там ищут еще одного помощника завсценой. Понимаешь? Хорошо. Иди к служебному входу, найди вахтера Фрэнка и попроси его позвать Роя Баттерсби. Рой сейчас ставит «Мальчика Уинслоу»[18]. Скажи Фрэнку, что тебя прислала Бет из Королевского театра. Рой наверняка в мастерской – они там собирают декорации.

Я слушал очень внимательно. Но Бет решила убедиться, что до меня дошло.

– А теперь повтори, что я тебе сказала.

– Сказать Фрэнку, что Бет из Королевского театра прислала меня к Рэю Баттерсби.

– Не Рэю. Рою. Рой Баттерсби. Рой.

Она написала имя на клочке бумаги и вручила его мне.

Я поблагодарил ее, подхватил чемодан и поплелся обратно в Nottingham Playhouse.

Меня представили режиссеру – Рою Баттерсби. Он задал мне несколько вопросов и, уж не знаю почему, взял на должность помощника завсценой, а заодно дал роль брата в «Мальчике Уинслоу».

Помимо меня, помощниками завсценой были Рой Марсден и Валери Блэнд. Рой только-только окончил Королевскую академию драматического искусства, более известную как RADA[19]. Помощник режиссера Джанет спросила, где я остановился. Я признался, что пока нигде. Она поинтересовалась у Роя Марсдена, нет ли свободных комнат в его пансионе. Тот ответил, что да, в их доме как раз одна пустует.

И вот так – благодаря доброте женщины, которую я больше ни разу не видел, – у меня появились и работа, и крыша над головой.

Репетиции «Мальчика Уинслоу» начались через несколько дней. Затем мы отправились в автобусный тур по колледжам и школам. На сцене самого Nottingham Playhouse мы отыграли всего неделю.

Как-то раз Рой Марсден ни с того ни с сего поинтересовался, учился ли я где-нибудь актерскому мастерству. Я не понял, к чему он клонит. Тогда он спросил, слышал ли я что-нибудь о RADA.

– Нет, – ответил я.

– Я так и думал.

Он не стал миндальничать и рубанул с плеча. Прямо сказал, что я абсолютно неорганизован и выгляжу так, будто понятия не имею, что делаю на сцене. К тому моменту я уже привычно ушел в себя. Хуже всего была именно эта тревожная пустота – чувство, будто меня там, на сцене, попросту не существует. Я завяз. А для актера это самое гиблое дело.

Уж не знаю почему, но Марсден сам запросил для меня анкету в RADA и разузнал про осенние прослушивания. Он посоветовал мне заполнить бумаги, подготовить пару отрывков и пожелал удачи.

Мое время в Nottingham Playhouse подошло к концу. Я вернулся в Уэльс и в конце концов отправил документы в RADA. Через неделю пришел ответ. От меня требовалось подготовить два фрагмента: один из Шекспира, второй из современной драматургии. В середине июля я сел на поезд до Лондона, чтобы попытать счастья на прослушивании.

Я решил замахнуться на шекспировского Яго. Разбирать этот характер было безумно интересно – чудовище, но не огромное и пугающее, а тихое и неприметное. Такие мерзавцы никогда не смотрят тебе в глаза – и при этом видят тебя насквозь.

Что двигало Яго, почему он так жаждал уничтожить Отелло? Ревность? Зависть? Зависть – самое разъедающее из всех чувств. Не ревность. У ревности есть объект. Причина лежит вовне. А зависть гнездится глубоко внутри – как тихая, желчная, трусливая мертвечина. Я впервые ощутил, что способен понять истинные мотивы персонажа. И я был убежден: цель Яго – «честного малого» Яго – уничтожить всех и всё.

Яго так же не в силах объяснить свою неодолимую тягу уничтожить Отелло и всех вокруг, как не способен описать бескрайнюю пустыню у себя внутри. В финальной сцене, обрушив на мир хаос, Яго отвечает на вопрос Отелло, зачем он это сделал:

Мне самому нравилось, как эти слова перекатываются у меня на языке. Я повторял их раз за разом.

Прослушивание назначили на середину июля – как раз на День взятия Бастилии, что я счел хорошим знаком. Оно должно было пройти в театре Ванбру при академии.

Я прибыл на лондонский вокзал Паддингтон и на метро добрался до Гудж-стрит в богемном районе Фицровия, где когда-то жил Бернард Шоу. Было 11:45, стоял теплый, солнечный день, пропитанный шумом и запахами Лондона. Я двинулся к театру Ванбру. План был безупречен: сначала прослушивание, а после – заскочить в паб Marlborough Arms и пропустить стаканчик.

Минут 20 спустя, отметившись у регистратора в униформе на главном входе RADA, я оказался за кулисами Ванбру.

На сцене какой-то актер безбожно переигрывал, декламируя монолог из «Генриха V». Каждую строчку он произносил так, словно в конце стоял жирный восклицательный знак.

Под конец монолога он весьма сносно скопировал манеру Лоренса Оливье. Я мельком увидел этого парня, когда тот уходил за кулисы на противоположной стороне сцены. Парень лучился самоуверенностью.

И тут вернулась эта ненавистная трескотня в голове: «Какого черта ты сюда приперся? Совсем спятил? Сворачивай лавочку. В этом деле тебе ничего не светит. Ты никогда ничего не добьешься, потому что у тебя все валится из рук…»

Назвали мое имя. Я покосился на выход и всерьез подумал, не сбежать ли. Но вместо этого вздохнул, развернулся и шагнул на сцену. Зрительный зал тонул во мраке – лишь несколько ламп горели в центре партера.

Женский голос с нарочито аристократичным произношением попросил сообщить, какие отрывки я выбрал для прослушивания.

– «Монна Ванна» Метерлинка, – прошептал я. – И Яго из Шекспира.

– Простите, не расслышала. Какие отрывки?

– «Монна Ванна» Метерлинка!

– Метерлинк? Допустим. А шекспировский отрывок?

– «Отелло». Яго.

Она сделала какую-то пометку. По ее тону было ясно: особых надежд на мой счет она не питает.

– Спасибо, – сказала она. – Начинайте, когда будете готовы.

С Метерлинком все прошло гладко. Я вызубрил его так, что он стал частью меня.

Шепотки в зале. Я разобрал только одно слово: «Любопытно».

– Спасибо, мистер Хопкинс.

О, теперь я уже «мистер»! А это неплохой знак.

– А теперь – Шекспир. Что вы подготовили?

– Яго.

Она кивнула.

Я вдохнул, расслабился – и что-то щелкнуло в голове. Две разрозненные части моей души наконец-то слились воедино. Тревога, которую я испытывал буквально минуту назад, вдруг обернулась чем-то до боли знакомым и общечеловеческим. Я не уникален. Не я один зациклен на себе до одури. Каждый сталкивался с этой тревогой и внутренней пустотой. И Яго в том числе. Потому и творил то, что творил. Человеческое поведение лежит по ту сторону добра и зла. Ничто не делится строго на черное и белое. А потому я сыграю одного из самых жестоких шекспировских злодеев без единого намека на злой умысел.

Этот монолог – разговор с самим собой, то, что в драматургии называют солилоквий. Зрители уже знают дьявольский замысел Яго, так что сгущать краски и делать намеки больше ни к чему. Сыграть сцену тихо, в абсолютной неподвижности. Выбрать кого-то из зрителей и произнести первые строки, обращаясь прямо к нему. Без эмоций. Четко. Логично.

Там, на сцене, впервые в жизни я вдруг понял, как нужно играть дьявольского злодея. «Вот что по-настоящему ужасает, – подумал я. – Не буйство, а изложение плана с безупречной логикой; когда ты берешь каждого зрителя в зале, одного за другим, в сообщники, а затем, фраза за фразой, делишься с ними совершенно рациональными доводами в пользу чистого ужаса».

Я произнес это так тихо, как только мог, не переходя на шепот, – и в зале больше не раздалось ни звука.

Добравшись до конца монолога – «И сеть сплету из самой доброты, / Чтоб их опутать всех», – я поднял глаза в зал. На этот раз никаких шепотков. Вообще ни малейшей реакции. Ну и ладно. Да пошли они все к черту! Меня ждала выпивка. Я развернулся и ушел со сцены.

– Мистер Хопкинс! – прозвенел вдогонку все тот же аристократический голос. – Подождите!

Меня перехватила заведующая сценой.

– Вы куда? С вами хотят поговорить.

Я вернулся на сцену, но далеко от кулис отходить не стал. Из темноты зрительного зала на границу сценического света вышел мужчина.

– Куда торопитесь? На поезд опаздываете? – спросил он.

Голос у него был чуть глуховатый, будто звук застрял где-то в недрах его бежевого костюма. Во взгляде читалась насмешка, но вполне добродушная.

– Нет, – сказал я. – Просто подумал, что на этом всё.

Мужчина представился:

– Я Джон Ферналд, директор академии. Мы хотели бы уточнить ваши данные. Адрес et cetera. Вы ведь из Уэльса? Я слышу акцент.

– Да, – ответил я. – Из Южного Уэльса.

– Восхитительно. Что ж, должен сказать, вы весьма хороши. Никогда не видел, чтобы образ Яго решали в подобном ключе. Восхитительно.

Типичный бодрый англичанин – «восхитительно» и все в таком духе. Из темноты появилась та самая женщина и тоже выразила одобрение. Ее звали Джудит Гик. Она преподавала в академии. Высокая, эффектная – настоящая дива из театрального мира Вест-Энда.

– Браво, – сказала она. – Было прямо жутковато.

Я оставил директору свои данные.

– Решение мы пришлем по почте, – сказал он.

В целом все выглядело обнадеживающе. Может, ветер и вправду переменился. Меня ведь не выставили за дверь. Но червячок сомнения по-прежнему копошился где-то на задворках сознания. Что ж, пора выпить пива в Marlborough Arms.

Паб был забит до отказа – дым, гул, обедающие клерки из соседних контор. Я узнал актера, который читал «Генриха V». Он стоял у перегородки, разделявшей паб на лаунж и основной зал. Осмелев, я похвалил его игру. Он поблагодарил. Звали его Джеффри Хатчингс. К нам подошел еще один молодой человек и представился: Алекс Генри, из Лидса, графство Йоркшир. Трое абитуриентов, полных надежд. Нализались мы изрядно.

Потом мы с Алексом за неимением лучшей идеи отправились в кинотеатр Pavilion на Пиккадилли – на какой-то дурацкий британский фарс «Ночь, когда нам досталась птица»[21]. Когда фильм закончился, Алекс пожелал мне удачи, и мы разошлись.

Я не сел на поезд до Уэльса. Вместо этого я устроился на парковой скамейке недалеко от Эджвер-роуд. Что-то неуловимо изменилось. Тот противный скрипучий голосок в голове, твердивший, что я ни на что не годен, наконец-то затих. Уж не знаю, что помогло – то ли выпитое пиво, то ли директорское «Восхитительно». Как бы то ни было, на той жесткой скамейке посреди города я проспал всю ночь как убитый.