На мой двадцать пятый день рождения парень, с которым мы давно встречались, сказал: “Надо бы скоро и пожениться”. Не “выходи за меня”, не “давай поженимся”, а как будто разрешение дает. Он улыбался, от одного бокала вина у него раскраснелось лицо, только улыбка самодовольная, и покраснел явно не от смущения.

– Скоро – это когда? – переспросила я, изо всех сил стараясь улыбаться, чтобы не испортить ему настроение.

– Ну, так ты же сама, Мито, говорила, что хочешь выйти замуж в двадцать пять.

– Я?

– Совсем у тебя память…

Я попыталась вспомнить, но у меня не получалось. К тому же, даже если я действительно так сказала, сейчас нам уж точно не до свадьбы.

В непримечательном итальянском ресторане рядом с его домом было шумно, наверное, потому что декабрь и все провожают старый год. Мы сидели за маленьким столиком в глубине зала и заглядывали друг другу в глаза, думая каждый о своем. Лицо у меня от радости не светилось, а он смотрел на меня с подозрением. Я же не знала, что ему сказать, и мучительно пыталась что-то придумать.

Сегодня был мой день рождения, на столе стояла бутылка вина и полноценный ужин из итальянских блюд. Мы встречаемся уже семь лет, ссоры у нас бывали, но такой неловкой атмосферы – никогда. Официант спросил, может ли он убрать мою пасту – на тарелке осталась почти половина. Я извинилась за то, что не доела.

– Что-то у тебя аппетита нет, – сказал Асаока. Похоже, он был в бодром расположении духа.

– Что ты. Жду горячее и десерт.

– А в прошлом году ты все съела.

И что? – хотела спросить я, но удержалась. Разговор так замечательно ушел в сторону, что ссориться было не с руки.

– Да я уже на пять кило поправилась, с тех пор как работать начала.

– Разве от работы обычно не худеют? Это у тебя стресс. Вот и говорю тебе, пора уже официально оформить наши отношения.

Опять то же самое. Я улыбнулась, чтобы скрыть, как я расстроена, и хотела было взять бутылку вина. Он остановил меня с улыбкой и подлил вина в мой бокал. На грани отчаяния я выпила вино залпом. Асаока практически не употреблял спиртного, и поэтому я обычно тоже воздерживалась, но сегодня праздновали мой день рождения, так что я решила напиться. И задвинуть тему замужества подальше.

Принесли горячее. Мы одновременно взяли в руки ножи и стали резать мясо.

– Тебе не хочется замуж? – спросил он с напускным спокойствием.

– Дело не в том, хочется или нет, – мы пока еще молоды…

– Это потому, что я еще учусь?

Ответить утвердительно я не могла и молча положила в рот кусок телятины.

– Можем просто оформить отношения. Не проблема. В конце концов, деньги у меня есть. И вообще, жить по отдельности и с финансовой точки зрения нехорошо.

И тут я поняла, почему он вдруг заговорил о женитьбе. Недавно я сказала, что мне пора уже съезжать из родительского дома. Хотя он и говорит, что деньги у него есть, но он все еще получает их от родителей. Сам не зарабатывает, а туда же, гордо предлагает пожениться. Я была возмущена. Но возражать ему – себе дороже, это я уже знаю из собственного опыта. Он хоть и выглядит смирным, но язык у него хорошо подвешен, победить его в словесной перепалке мне не удастся. Сегодня я, чтобы не оставаться допоздна на работе, пришла рано и отказалась от обеденного перерыва. Энергии спорить с ним у меня совсем не осталось.

Я едва заметно кивнула и нарочно взяла меню, выбрать десерты.

После ресторана мы пошли к нему. Встречаемся мы уже давно и редко видимся где-то еще – чаще я заглядываю к нему. А если мы изредка куда-то выбираемся, как сегодня, то обычно не прощаемся, а я без всяких колебаний иду к нему.

У него, как обычно, убрано. Старый дом, неподалеку от университета, такая студенческая квартирка: две комнаты в японском стиле, одна на шесть, другая на три татами и кухонька. Он хорошо за ней ухаживает, здесь царят чистота и порядок. Только стопки книг и старый компьютер производят странное впечатление. Он терпеть не может флуоресцентные лампы, поэтому везде у него вкручены лампы накаливания теплого света, а на столе неярко поблескивает стеклянное пресс-папье. Квартира не студента, а скорее ученого. Он налил мне обжаренного чая ходзи-тя в чашку из керамики Масико[12], которую мы купили во время небольшой поездки. Все-таки стоит только прийти к нему, как сразу чувствуешь себя комфортно.

Попивая чай на кровати, покрытой белым льняным покрывалом, я вдруг вспомнила, когда сказала, что хочу выйти замуж в двадцать пять. Это как раз было в ту поездку, где мы купили чашку. Мне тогда было девятнадцать, и я была на седьмом небе от счастья: поехать в путешествие с ночевкой вместе с парнем, с которым мы только начали встречаться. В девятнадцать лет мои двадцать пять казались такими далекими.

У него не было телевизора (купить-то он его мог, но говорил, что все равно бы его не смотрел, и телик только бы мешался). Тихонько работал радиоприемник “под старину”, на самом деле – последней модели. Он был неразговорчив, оживляясь только во время споров. Дома он почти всегда молчал, если его ни о чем не спрашивать. Я пила чай на кровати, облокотившись на подушку, а он просматривал сразу утреннюю и вечернюю газеты. Я смотрела на его знакомый профиль и чувствовала, как тяжелеют веки. Вот так проходили бы наши дни, если бы я вышла за него замуж, как он предлагал. Тогда почему во мне все бунтует?

Он окончил магистратуру и сейчас писал докторскую. Мы учились с ним на факультете социологии, отделение психологии. Асаока чем-то отличался от других однокурсников. Только поступив, он знал, что бакалавриатом не ограничится, поэтому активно ходил на занятия вольнослушателем, выбрал себе тему для исследования и искал научного руководителя. Но знала об этом только я – его девушка. Чтобы никто не догадался, что он на порядок отличается от других, он ловко общался с однокурсниками, соблюдая с ними должную дистанцию. Были и другие успешные студенты, но они большей частью зазубривали прочитанные тексты и постоянно пытались анализировать психологическое состояние других, хотя их об этом не просили. Асаока производил другое впечатление. В двадцать лет он уже умел молча и спокойно слушать, что рассказывают ему люди, невозмутимо наблюдать за друзьями, которые обращались к нему за различными советами и давать им уместные рекомендации.

Когда мы только начали встречаться, я наивно думала, что он взрослее, потому что старше на год: сначала он поступил на юридическое отделение в другом университете, а потом перевелся к нам. Но постепенно я поняла, что даже за мной он постоянно наблюдает как бы со стороны, несмотря на то что я его девушка. Наверное, он насквозь видит мою несложную психологию. После этого я стала занимать подчиненную позицию по отношению к нему. В общем-то, как ни странно, это неплохо. Стоит только подумать, что тебя видят насквозь, так и не надо ничего скрывать и хитрить.

Долгие годы все шло хорошо, но последнее время соотношение сил между нами начало немного меняться. Может быть, дело в том, что я попыталась кое-что скрывать от него и маневрировать, чего до сих пор не делала. Может быть, он лучше понимал, почему я отвергала предложение, сделанное в его стиле, чем я сама.

Тихое время в привычной комнате возлюбленного мягко обволакивало мои разум и тело, утомленные работой. В течение многих лет мы общались, исходя из того, что когда-нибудь поженимся. И все было так. Но меня беспокоило не то, что он еще учится, – существовало какое-то другое препятствие. Проще всего, конечно, если бы он сам разобрался в этой моей неопределенности и сдался. С другой стороны, меня пугало, что эта неопределенность может принять очертания. Вот дилемма, бубнила я про себя.

– У тебя лицо как у младенца.

Сложив газеты, он посмотрел на меня, сидящую на кровати, и улыбнулся.

– Угу, засыпаю.

– Так поспи. А я пока поработаю над докладом.

Я живу с родителями в пригороде, и в принципе мне запрещено ночевать не дома. Но у отца много рабочих командировок, а когда его нет, мать разрешает мне оставаться у Асаоки. Отец с ним пока не встречался, а мать видела его не раз, когда я звала его в гости еще в студенческие годы. Он вел себя обходительно и сразу понравился матери. Разумеется, она и сейчас считает, что мы поженимся.

В одном из ящиков его шкафа лежит комплект моих вещей на тот случай, если я останусь на ночь. Я достала оттуда пенку для лица, тоник и потащилась в ванную, еле волоча тяжелое, непослушное тело. Смыв косметику, я быстро приняла душ и переоделась в пижаму. Когда я вернулась, он уже засел в маленькой комнатке на три татами. Из узкой щели полузакрытой перегородки струился свет и доносился стук по клавиатуре. С давних пор день и ночь в его жизни поменялись местами. Я взяла будильник, который стоял у изголовья. Судя по всему, Асаока вставал в совершенно разное время. Сегодня, например, он поставил будильник на два часа дня. Иногда он просыпался в десять утра, иногда – в пять вечера. Я поставила будильник на семь, на час позже, чем дома. Выключила свет, легла в его постель и начала размышлять, что же мне ответить, если он снова начнет говорить о женитьбе. Но не прошло и пяти минут, как я уснула без задних ног.

– Смело ты – в той же самой одежде пришла, – сказал мне дизайнер Оиси, которого я встретила утром у лифта.

– Доброе утро. Вчера у меня был день рождения.

– И что? Ты прямо оттуда? Вот молодежь пошла, ничего не боится.

На нем самом был надет яркий вязаный свитер с большим снеговиком. Пусть он и внештатный дизайнер, но мужчине за сорок приходить в таком виде на совещание…

– Какой у вас милый свитер.

– Правда? Я сам связал. Хочешь такой же?

Я удивленно улыбнулась.

– Хватает же вам времени.

– Так я же гений, на работу много времени не трачу. Может, поужинаем вечером? – сказал он без стеснения. Кроме нас в лифте никого не было.

– Это домогательство?

– Ага. Напиши мне мэйл. Буду ждать до вечера.

Перед тем как открылась дверь лифта, он шлепнул меня пониже спины. Я даже не рассердилась, только посмотрела вслед, на спину со снеговиком. Приглядевшись, я заметила, что на плечах вывязаны олени. Он, наверное, пошутил, но я шла по коридору, думая, хорошо бы и мне такой свитер. Я приветствовала коллег, проходя мимо их столов, и постепенно входила в рабочий режим. Лицо Асаоки, который утром легонько поцеловал меня и завалился в постель на мое место, пропало из моего сознания. Пропали и мысли о самостоятельной жизни и замужестве, которые мучили меня в электричке по дороге на работу. Пропало и воспоминание о том, как дизайнер меня шлепнул. Теперь меня занимало исключительно утреннее совещание.

После окончания университета я поступила в крупную компанию, которая производила коммуникационное оборудование. Я работала в отделе пользовательского интерфейса. До того я никакого понятия не имела о том, чем занимается отдел с этим незнакомым названием. По-простому, там исследуют и разрабатывают всякие примочки, которые позволяют проще взаимодействовать с оборудованием: кнопки управления, экраны мониторов и прочие вещи, которые видят и которых касаются пользователи. Говорят, что в наше подразделение всего несколько лет тому назад стали нанимать выпускников психологического отделения. Мой непосредственный начальник получил докторскую степень по когнитивной психологии в госуниверситете, но почти все остальные сотрудники – выпускники технических вузов. Я из них самый новичок, всего три года в компании. Сейчас уже стало получше, а поначалу на совещаниях я вообще не понимала, о чем идет речь. Все сотрудники – японцы, говорят на японском языке, но сколько внимательно я ни читала протоколы, в голове ничего не укладывалось. Первый год я думала о том, чтобы бросить все, поджав хвост, но строгий босс не отпускал меня. Он говорил: спрашивай, пока не поймешь, и я стала задавать вопросы. Он вдалбливал в меня базовые знания, необходимые для работы, во время обеденных перерывов и по вечерам, до отправления последней электрички. Босс догадывался, когда я, желая поскорее сбежать, только прикидывалась, что поняла, и безжалостно засыпал меня вопросами до тех пор, пока у меня не возникало ясного представления о предмете. Разумеется, делал это он не по доброте душевной. Если я, его подчиненная, не овладею навыками работы на самом низшем уровне, это помешает его собственным исследованиям.

Его терпение и усилия были вознаграждены – я запомнила его наставления и работала так, чтобы не вызывать его гнева. Еще совсем недавно я хотела, чтобы меня перевели из этого ужасного отдела в какое-нибудь другое подразделение, но теперь, стоило только подумать, что придется заново вдалбливать себе в голову самые основы, я готова была остаться здесь и на десять, и на двадцать лет.

Моему боссу ближе к сорока. Сегодня настроение у него было хорошее. Как всегда в безупречном костюме, он пил за своим столом кофе, который сварил сам. На краю моего столика стоял кофе с молоком в таком же бумажном стаканчике. Он делал мне кофе перед совещаниями в тех случаях, когда предоставленные мной материалы были подготовлены успешно.

Мы коротко обсудили с ним основные моменты и пошли в комнату для совещаний. У нас сейчас шли наступательно-оборонительные бои с инженерами и промышленными дизайнерами по поводу интерфейса телефона с функциями терминального адаптера, продажи которого планировалось начать в следующем году. Еще совсем недавно, стоило мне только открыть дверь комнаты для совещаний, как я тут же хотела развернуться и сбежать в женский туалет под взглядами мужчин. Но последнее время я могу даже поприветствовать их с улыбкой. Все были в костюмах, и только дизайнер в свитере со снеговиком выделялся на общем фоне. Но теперь на его лице не было пошловатой ухмылки. У всех участников совещания на лице было написано одно: не уступим ни полшага. Я закусила губу, думая, вот бы и я выглядела так же.

Ночью я лежала в постели со Снеговиком. Он сказал, что этот городской отель как нельзя лучше подходит и для работы, и девушку привести: его заполняемость резко уменьшилась после того, как построили новый отель зарубежной сети. Когда он приглашает меня поужинать, мы потом заходим сюда. Уже четвертый или пятый раз.

Я изменяю. И не хочу оправдываться. Это чистейшая измена. У Снеговика семья, у меня Асаока. Ни он, ни я не собираемся расставаться с партнерами, и у него нет даже и капли раскаяния.

– Мито, ты, наверное, и с Каваи мутишь? Вы оба мой проект зарубили, – сказал дизайнер Оиси, поглаживая меня по попе.

– Я бы так не мучалась, если бы мы мутили. От моего босса эдакой ерундой расположения не добьешься.

– Уж прости, что я твоего так легко добился.

– Ты не добился. Тебе надо еще немного пойти на уступки. Мы больше не можем сроки сдачи сдвигать.

– Ну, хватит уже о работе, – сказала он и, белый и мягкий, как снеговик у него на свитере, навалился на меня сверху. Я захихикала и уткнулась лицом в его полные руки.

Я и сама не могла поверить в происходящее. Я всегда считала себя серьезной и, в общем-то, брезгливой, так почему же я оказалась в таком месте и занимаюсь такими вещами? Когда я поступила на работу, Оиси был следующим после босса, с кем сложно было наладить отношения. По своей работе я находилась как между молотом и наковальней: с одной стороны – промышленные дизайнеры, которые придумывали внешний вид изделия, с другой – инженеры, которые создавали начинку. В мои обязанности входило поддерживать баланс между упрямыми сторонами и биться за снижение времени и расходов. И пока я мучалась, не зная, как одолеть этого человека, который постоянно предлагал проекты с красивым дизайном, но ужасно неудобные в использовании, он позвал меня на ужин, а потом и в постель. Сложно себе в этом признаться, но у меня был тайный план таким образом втереться к нему в доверие. С другой стороны, если бы меня позвал кто-то из неулыбчивых и нервных инженеров, я бы точно отказалась. Так что Снеговик не был мне противен. Конечно, он не менял дизайн из-за того, что мы спим с ним. Но теперь я понимала дизайнеров, и работать стало немного проще. Конечно, он хвастался, называя себя гением, но по сравнению с другими его проекты были смелыми и привлекали внимание. Разумеется, его работы были востребованы, и в деньгах он не нуждался. Но больше всего мне нравилась его открытость.

– Ты вчера ночевала у своего бойфренда. Значит, отец в командировке? – спросил Оиси.

– Угу. Он до следующей недели на Тайване.

– То есть ты и сегодня у парня останешься?

– Нет, надо вернуться домой. Три дня подряд приходить в одном и том же не дело.

Вообще говоря, я ни разу не оставалась с Оиси до самого утра. За исключением командировок, я никогда не ночевала где-то еще, кроме квартиры Асаоки. Ни в студенческие годы, ни сейчас я не ездила с подругами в поездки. Никогда не напивалась до такой степени, чтобы пропустить последнюю электричку. Как бы поздно я ни возвращалась, всегда звонила Асаоке или отправляла ему сообщение. Это было незыблемым правилом, с тех пор как мы стали встречаться.

– Твой парень дарит тебе подарки? – лениво спросил Снеговик, пока я суетливо собиралась, поглядывая на цифровые часы у изголовья.

– Нет. Подарки можно дарить бесконечно, но на это деньги нужны, и мы договорились ничего не дарить. К тому же он еще учится.

– Хм. А чем он занимается?

– Дилеммой заключенного.

– Что? – спросил Оиси, выглянув из ворота футболки. – Никогда такого не слышал.

– Может, вас, дизайнеров, этому и не учат.

– Суровое какое-то название. А деньги за это платят? – спросил он без обиняков, а я рассмеялась. Асаока как-то заметил: “Ты, Мито, пытаешься за смехом скрыть растерянность”. Мне и самой это понятно, мог бы и не говорить. Если бы мою привычку можно было исправить одним замечанием, я бы уже давным-давно от нее избавилась. Но ситуаций, когда ничего, кроме смеха, не остается, у меня предостаточно.

Оиси, и не лень ему, сегодня опять довез меня до дома. В его старой американской машине – предмете его гордости – сильно трясло, и я вырубилась на пассажирском сиденье, словно у меня села батарейка. Когда машина заехала на развязку, ведущую к моему дому, коротко звякнул мобильник. Можно было даже и не проверять: сообщение от Асаоки.

Впервые я услышала выражение “дилемма заключенного” не в универе, а от самого Асаоки. Еще до того, как мы стали встречаться, нас позвали выпить с однокурсниками. Многим еще не исполнилось двадцати[13], но все пили пиво, не обращая на это внимания. У меня не было проблем с восприятием алкоголя, но отец строго-настрого запретил мне выпивать до совершеннолетия, поэтому я потягивала сок. Апельсиновый сок яркого цвета, как будто туда добавили кучу красителей. Сок пили двое: он и я. Чувствуя себя неловко, я подсела к нему и завела разговор. Все громко орали, и я предложила: “Давай выйдем отсюда – здесь шумно”. У него было такое выражение лица, будто я его спасла. Перед самыми праздниками золотой недели было тепло, можно было с короткими рукавами ходить, и мы уселись на ступеньках перед лекционным залом университета и болтали обо всем. Уже не помню, почему мы разговорились, но до сих пор не могу забыть, как увлеченно он говорил.

Он приводил примеры дилеммы заключенного.

Предположим, что поймали двух человек по подозрению в грабеже. Полиция допрашивает каждого в отдельной комнате. Одному из них говорят: “Если ты признаешься первым, то мы тебя отпустим, но, если признаешься после своего подельника, наказание будет суровым”. В таком случае, если оба преступника не признаются, то без доказательств их не осудят. Но если признаются оба, то приговор будет жестким. Наилучший вариант для подозреваемых – молчать, не раскрывая улик. Но они находятся в разных камерах и не могут объединиться. Каждый думает: “А вдруг мой подельник признается первым? Тогда меня ждет суровое наказание. А если я первый признаюсь, то меня освободят”. Таким образом дилеммой заключенного называют ситуацию, при которой оба человека оказываются в невыгодном положении, стараясь предугадать стратегию партнера.

В качестве примеров Асаока рассказывал о проблеме в советско-американских отношениях во время холодной войны или о том, как стоимость печати фотографий упала до нуля.

Его настолько интересовал этот вопрос, что он бросил учебу на юрфаке и поступил заново на психологическое отделение нашего университета. Изначально эта проблема относится к теории игр, но Асаока говорил, что хочет изучать ее с точки зрения социальной психологии.

Узнав от него о дилемме заключенного, я пребывала в восторге. Среди парней-ровесников у меня не было ни одного знакомого, кто так хотел заниматься психологией, что по собственному желанию бросил юрфак, да и вообще никого, кто с таким энтузиазмом бы проводил исследования. Мне интересно было слушать про дилемму заключенного. Стоило только задуматься, и я понимала, что он прав: мир переполнен дилеммами. И все же, пусть я была незрелой, но у меня возникали сомнения, которыми я делилась:

– Я бы не стала признаваться. Если я выбрала сообщника, значит, я ему доверяю. И мне было бы противно, если бы я во всем призналась и только меня оправдали.

Асаока не стал смеяться, а ответил спокойно:

– Эта дилемма верна только в том случае, если участники предпринимают поспешные действия. Другими словами, она возникает только когда действия носят импульсивный и необдуманный характер.

– А, вот как? – Я, кажется, улыбнулась. А он сказал то, что я до сих пор помню:

– Зачастую зерна своей неудачи ты сеешь сам.

В тот момент я внимательно посмотрела на него. Асаоку особенно симпатичным назвать нельзя, да и на интеллектуала он не похож. Не высокий и не маленький, худой. Мужественным его тоже нельзя было назвать, но и ничего женственного в нем не было. Может быть, именно поэтому казалось, что он смотрит на мир откуда-то сверху. Я испытывала к нему сильный интерес. Не прошло и трех дней, как мы стали встречаться.

Я допила какао и рассеянно сидела в университетском кафе над лекционным залом. Суббота, но вокруг довольно много студентов. Все казались радостными, наверное, из-за того, что скоро зимние каникулы. Вокруг меня, сидевшей в одиночестве, шумели ребята, которые собирались кататься на сноуборде на каникулах. Другие, с пачкой отксеренных материалов, видимо, готовились к сессии в начале года.

Иногда я заходила в альма-матер, тем более что Асаока еще учился здесь. Я читала книги по работе в библиотеке или ждала, когда он закончит свои дела. Всякий раз, оказываясь здесь, я понимала, как приятно тут находиться. Можно сидеть, ни о чем не думать, и никто не будет глазеть на тебя. Хочешь развлекаться – развлекайся, хочешь учиться – учись, одевайся, как нравится, – никто не осудит.

За аллеей деревьев гинко, которые уже потеряли листву, виднелись часы лекционного зала. Я подумала, что мы встречаемся с Асаокой уже семь, нет, весной будет восемь лет.

Он мне не противен. Хотя, может быть, мы слишком долго встречаемся. Причин расстаться у нас не было и нет, но кажется, я уже в таком состоянии раздражения, когда, например, бесконечно долго ждешь автобуса и уже не можешь ни пойти пешком, ни сесть в такси.

– Извини. Заставил тебя ждать.

Асаока появился на двадцать минут позже, чем обещал. Я с улыбкой покачала головой.

– Студенты задержали.

С этого года он стал подрабатывать лекциями. Он преподает основы психологии на открытых вечерних лекциях для взрослых. Получает столько же, сколько и официант в каком-нибудь питейном заведении. Но в студенческие годы он нигде не подрабатывал, так что в некотором смысле это прогресс: у него появилось желание работать. Он относится к этому положительно и считает, что, уча других, повышает собственный уровень.

– Кстати, чуть не забыл, – пробормотал он и достал маленький сверток из рюкзака. – Это тебе.

– Что это? – я взяла сверток, развернула его. Там лежало серебряное кольцо. Вот так сюрприз. К тому же кольцо для помолвки популярного бренда. Выкинуть коробочку и подарить кольцо, завернув в бумагу, – очень похоже на него. От неожиданности я лишилась дара речи: до сих пор в лучшем случае он дарил мне брелоки из поездок с участниками семинара.

“Ну не здесь же…” – чуть не открыла рот я, но удержалась.

– Я не знал, какое кольцо дарят в таких случаях, и спросил у девчонок помладше. Они сказали, что это лучше всего.

Я подумала, что надо бы сказать спасибо. Но не смогла. Дрожащими пальцами я попробовала надеть кольцо на средний палец левой руки. Но оно не двинулось дальше второй фаланги. Понимая, что Асаока пристально на меня смотрит, я попробовала надеть кольцо на безымянный палец правой. Село идеально.

– Спасибо. Такая дорогая вещь.

– Угу. Два я не смог купить, – он смущенно улыбнулся.

В прошлом году, хотя нет, скорее в позапрошлом я бы, наверное, искренне обрадовалась. На кольце был узор в виде винтов, напоминавший пояс верности, который я когда-то видела в энциклопедии. Не стоило его принимать. Рука правая, но нельзя его надевать на безымянный палец. Если скажу потом, что забыла, будет понятно, что я вру. Он не отдал мне его сразу, потому что я не светилась от радости. Я подняла голову, думая о том, как снять кольцо, и тут послышался мужской голос: “Асаока!”

Я подняла голову. Перед нами, улыбаясь, стоял профессор. Асаока тоже поднялся и поздоровался с ним. Это был его любимый профессор, и сейчас Асаока, конечно, работал в его лаборатории.

Я тоже поздоровалась с профессором: “Давно не виделись”. На его лекции я не ходила, но он знал меня как “девушку Асаоки”. Профессор снисходительно поприветствовал и меня, извинился и заговорил с Асаокой о материалах, используемых в исследованиях. Я незаметно уселась, стараясь не прислушиваться к их разговору. Раньше мне было интересно, и я слушала разговоры Асаоки с профессором или с участниками семинара, но, если потом я осмеливалась сказать что-то на эту тему, у нас часто начинались перепалки, поэтому я стала мудрее и старалась помалкивать.

Я ни к чему ни приглядывалась, просто сидела с отсутствующим видом и ждала, когда они закончат. Профессору было лет пятьдесят, он ходил в костюме, но отличался от коллег, которых я каждый день видела на работе. Интересно чем? Я присмотрелась к нему. Костюм сидел на нем плохо, может быть, потому что он носил его каждый день и плохо за ним ухаживал. Вязаная жилетка под пиджаком тоже видала виды. Но, с другой стороны, именно поэтому он выглядел как настоящий ученый. Он был известен в своих кругах, хотя практически не выступал на телевидении, но помимо научных трудов недавно написал несколько популярных книг. Говорят, на его лекциях не было свободных мест, а многие даже стояли в проходах.

Интересно, Асаока тоже когда-нибудь будет таким? – подумала я. Даже я знала, что профессором университета стать не так просто. Кроме способностей, нужны связи, и на этом пути придется испытать много унижений. Асаока когда-то говорил, что не хочет быть профессором, но я не знала, насколько он искренен в своих словах. В любом случае это будет еще совсем не скоро.

Мы попрощались с профессором и вышли из кампуса, не обсуждая, куда дальше. Когда Асаока ничего не говорил, мы заходили к нему. Я молча шла рядом. Спускались сумерки, и от булыжников, которыми была вымощена дорога, тянуло таким холодом, что мерзли колени. Мне хотелось поскорее добраться до его дома и попить горячего чаю, но тогда, наверное, не избежать разговоров про кольцо и замужество. Отец еще в командировке, на работе – выходной, так что Асаока наверняка думает, что я останусь у него.

– Что будем делать на Рождество? – как всегда мягко спросил Асаока. Я как обычно повторяла, “что бы ни было, но Рождество мы непременно будем встречать вместе”. Но в этом году ничего отмечать не хотелось. Меня охватила жуткая ненависть к самой себе: зачем я это все придумала.

– У меня работа, но я все равно постараюсь прийти.

Самой себе противно, будто за любовником ухаживаю.

– Смотри, как тебе удобно. Тем более потом новогодние праздники.

– Асаока, а ты к родителям не собираешься?

Он мельком посмотрел на меня, как будто на дурочку. В глубине души я чувствовала растерянность.

– Да, может. Как настроение будет.

Говорил он мягко, хотя его лицо выражало противоположные чувства. Наверное, считал мое желание: мне хотелось, чтобы он уехал. Он был родом из префектуры Яманаси – вроде не так далеко, чтобы брать билеты заранее, но и не так близко, чтобы уложиться за день. Он рассказывал, что не очень ладит с родителями, но где-то раз в два года, пусть и неохотно, ездил к ним. Я конечно же с его семьей была незнакома. И тут я кое-что поняла.

– Послушай, ты недавно говорил, что мы можем пожениться. Но я ни разу не виделась с твоими родителями.

– Хорошо, встретишься с ними?

Я вообще-то другое имела в виду и уже раскаялась в своем легкомыслии.

– Мито, ты, по-моему, действуешь неправильно. Сначала ты должна твердо решить, что выходишь замуж, а потом уже с родителями, так ведь? Я не думаю, что твой отец воспримет эту новость как ни в чем не бывало и сразу согласится. Но вопрос не в их мнении, это прежде всего наше с тобой дело.

– Ну, да, это так… Но я вообще совсем не знаю твоих родителей, какие они, и как так взять и вдруг расписаться.

– Хорошо, встретишься с ними?

Замкнутый круг. Если я поеду к его родителям и познакомлюсь с ними, отступать будет некуда. Я замолчала, а он сказал, как бы заглаживая вину:

– Давай отложим этот разговор. Подумаем и потом спокойно обсудим.

Если раньше он цеплялся к каждой моей фразе, видя в них противоречия, то сейчас он был донельзя великодушен. С одной стороны, я вздохнула с облегчением, с другой – мне стало немного страшно. Мы встречались с ним давно, и я знала: он совсем не такой добряк, каким кажется. Я нечасто попадала под раздачу, но, если его довести, он начинает методично и жестко бросаться колкостями.

Этим вечером мы, как обычно, поужинали в столовой по пути и пошли к нему домой как ни в чем не бывало. Мы легонько поцеловались, я сразу легла в постель, а он уселся за компьютер. Я даже вспомнить не могу, когда последний раз мы занимались с ним сексом. Спасибо и на этом, и я стала думать, что ни за кого больше я бы замуж не вышла.

– Зачем выходить замуж за мужчину, от которого и кольцо “Картье” получить не в радость? – заявила мне коллега, с которой мы в один год устроились в компанию. Хотя работать мы начали в одно и то же время, она пришла из другой фирмы, а не после университета, как я, и была старше на четыре года. Она мне нравилась: полная энергии, что ни спроси, отвечает четко и быстро. И она была единственной моей советчицей и в вопросах работы, и в вопросах любви.

Мы стояли перед огромным зеркалом в туалете питейного заведения c европейской кухней. Сегодня у нас были групповые свидания вслепую. Обычно я нечасто появлялась в таких местах, но настроение было мрачное, поэтому я решила развеяться для разнообразия. Иногда-то можно.

– Мито, ты еще молодая, брось ты этого самодура и инфантила. Вокруг столько других мужиков!

Не знаю, кого она имела в виду под “другими мужиками”: то ли шестерых парней, которые пришли сегодня, то ли всех мужчин в мире. Но по крайней мере из этих шести не нашлось ни одного, с кем бы я захотела встречаться настолько, чтобы ради этого бросить Асаоку.

– Ну все-таки…

– На Рождество у нас будет вечеринка. Придешь?

– Не, на Рождество к нему надо.

– Не понимаю. На работе ты, Мито-тян, все решаешь четко и делаешь быстро. Так почему, когда дело до любви доходит, ты такой нерешительной становишься? – сказала подруга, стоя перед зеркалом. Она промокала специальной салфеткой блестевшую переносицу.

– Правда?

– Ты сама не замечаешь? Ну да ладно. На сегодня какие планы?

У нее было много знакомых, и в компании ее называли Королевой свиданий вслепую. Однако я ни разу не слышала, чтобы она хоть раз завела роман с кем-нибудь после таких вечеринок, которые сама и устраивала. То ли планка у нее была высока, то ли она просто любила шумно проводить время с незнакомцами.

– Я пошла.

– Ну да. Сегодня парни не очень. Будь осторожна, Кэнъя, похоже, приставучий.

Скоро уже будет два часа, как мы с ней пришли в первый ресторан. Переглянувшись, мы пошли в туалет. Там обсудили, идти или нет во второй. Кэнъя с самого начала сидел рядом со мной, как приклеенный. Лицом он был похож на Кэнъю Осуми, бывшего мужа Румико Коянаги, поэтому его так и называли.

– Разрабатывали план действий? – спросил Кэнъя, как только мы вошли. Он точно не дурак. Как и ожидалось от участников вечеринок, организованных Королевой свиданий, он работал в компании, у которой акции были размещены на Токийской бирже, выглядел и говорил весьма достойно, ну и к тому же в отличие от Снеговика был не женат. Но во мне ничего не екало. Причина проста: терпеть не могу мужиков, которые приходят на свидания вслепую.

Самой было удивительно, зачем я здесь оказалась, да еще и улыбалась направо и налево. Вот уж действительно, ничего я не понимаю, и прежде всего – себя. Права была Королева.

– Вам не кажется, что свидания вслепую не имеют смысла? – спросила я, думая, что это неприятный вопрос неприятной женщины. Кэнъя с интересом заглянул мне в лицо.

– Да, ты права. Смысла в этом мало.

– Почему вы так думаете? – задала я вопрос, хотя сама подняла эту тему. Этим методом часто пользовался Асаока.

– Почему? Потому что тратишь и силы, и средства, а эффекта ноль.

Он неожиданно оказался честным парнем, и я прыснула со смеху. Опыта у меня не очень много, но думаю, что во время свиданий вслепую мозг напрягаешь гораздо сильнее, чем когда учишь какую-то ерунду. Мужчины и женщины, основываясь на впечатлениях от первой встречи, аккуратно вплетают истинные мысли и чувства в ничего не обязывающие разговоры, стараясь донести свои эмоции до собеседника и избежать тех, чье внимание становится обузой. Сложно прочитать, что на душе друг у друга. Вот и Асаоке не мешало бы сходить на такие свидания для исследований.

Тут парнишка, который выступал в роли секретаря, начал собирать взносы (разумеется, у мужской половины они были выше), и настала пора уходить. Я поспешно попрощалась с коллегами и быстрым шагом направилась к станции метро.

– Мито-сан, – услышала я за спиной голос Кэнъи. Не оборачиваясь, я быстро шла, но он настиг меня, когда осталось совсем немного дойти до станции. Надо было бежать, не обращая внимания на окружающих.

– Я провожу тебя, – сказал он, расплывшись в улыбке. Он держал пальто в руках. Наверное, спешил догнать меня.

– Мне далеко, не стоит.

– Ну и пусть далеко.

– Я одна поеду.

– А может, зайдем еще куда-нибудь выпить? – бодро улыбнулся Кэнъя, совершенно не слушая, что ему говорят.

– Папочка меня обожает. Когда я поздно возвращаюсь домой, он звонит на мобильник и приезжает меня встретить. Если не боишься, что он тебя побьет, то поехали, – нарочито невнятно сказала я, форсируя образ неприятной женщины. Кэнъя, похоже, потерял дар речи и призадумался.

– Папа придет, ну и хорошо.

Он совершенно меня не слышал и, ни секунду не колеблясь, обнял меня. Я устало смотрела на рождественскую иллюминацию поверх плеча незнакомого мужчины.

Несмотря на то что завтра мне тоже нужно было на работу, я добралась до дома во втором часу ночи. После бара мы пошли в отель. А теперь, разумеется, я устало поворачивала ключ во входной двери.

– Ты что так поздно? – Из глубины темного коридора вдруг показался отец. У меня перехватило дыхание, и я замерла на бетонном полу у входной двери. Я-то думала, он спит.

– Разувайся и заходи. От тебя несет алкоголем. Молодая девушка… Куда это…

– Папа, ты еще не спишь?

– Ждал тебя. Мне вставать еще раньше, чем тебе. Заходи, заходи, – поторопил отец и ушел в комнату, он был в пижаме. Я смиренно пошла за ним. С тех пор как я стала работать, мне никто особенно не выговаривал по поводу времени, когда я возвращалась домой, вот я и расслабилась. Мать не появлялась, значит, отец не на шутку рассержен. Она хоть и на моей стороне, но до конца меня точно покрывать не будет.

– Старый год провожали?

Отец с шумом сел на диван и посмотрел на меня. В его растрепанных волосах кое-где виднелась седина.

– Прости меня.

– Не извиняйся. Ты взрослый человек, так что иногда можешь и возвращаться поздно. У меня другой вопрос: ты вроде хотела жить одна? – спросил отец, закуривая. А-а, видно, мать ему сказала.

– Думала, я тебе разрешу?

– Нет.

– Видишь? А теперь подумай хорошенько, почему я против.

Постепенно отец начал повышать голос. Хорошо, что сейчас зима. Когда жарко и открыты окна, вся округа все слышит. Стоило отцу отругать меня в детстве, как мои друзья, жившие по соседству, начинали подшучивать: “Опять на тебя ругались”. Но сейчас мне стыдно, и я боюсь, все узнают, что отец до сих пор ругает меня, несмотря на то что я уже взрослая, – и что мужчина в его возрасте до сих пор дает волю эмоциям и орет на дочь.

– Ты моя единственная дочь. И из дома ты съедешь только тогда, когда соберешься замуж. А если у тебя есть мужчина, познакомь меня с ним. Нечего скрываться.

Я не твоя вещь, папа, хотела было сказать я, но он бы орал на меня до самого утра. Вынести это было невозможно. Но я все-таки попыталась возразить: “Но…”

– Никаких “но”, не маленькая уже!

Отец поднялся, пол заскрипел. Крупный мужчина ростом выше ста восьмидесяти, он раньше занимался регби. И когда он орал на меня, нависая сверху, у меня тряслись поджилки. Раньше он мог и ударить, но последнее время перестал поднимать на меня руку. Но его гнев копился, не находя выхода, так что мне казалось, что я ощущала его физически.

– Прости меня, – скромно извинилась я. Все-таки, несмотря на эмоциональность, отец, человек спорта, приходил в себя, если с ним обращались честно. Конечно, я его боялась, но и успокоить его было легко.

Отец потушил сигарету и тяжело вздохнул. Я смотрела в пол, а он легонько похлопал меня по плечу и сказал: “Пойдем спать”, затем вышел из комнаты и поднялся в спальню. Я в изнеможении опустилась на диван.

Я хотела съехать из дома в основном из-за отца, но сам он, похоже, совершенно этого не осознавал. Нельзя сказать, чтобы это было домашнее насилие, но, если ему что-то не нравилось, он повышал голос и ломал вещи, поэтому мы с матерью постоянно тревожились о том, в каком он настроении. Я понимаю, что он меня любит. Но чем старше я становлюсь, тем сильнее я хочу понять, почему он такой. Во многом из-за отца я выбрала психологию в качестве специализации. Однако сколько бы я ни пыталась анализировать причины его агрессивного поведения с теоретической точки зрения, ситуация никак не решалась.

Я специально сказала матери, что хочу жить одна, потому что знала – она не может ничего утаить. Смелости сказать об этом отцу напрямую у меня не было, так что я решила использовать мать. Наверняка она рассказала отцу и про Асаоку. Отец же долгие годы делал вид, что ничего не знает, так что, вероятно, он все-таки терпелив, хотя и выглядит это совсем по-другому. Я неохотно поднялась с дивана. Неужели, чтобы спокойно уйти из этого дома, есть только один способ – выйти замуж?

Я страшно устала и пошла в ванную комнату, чтобы принять душ перед сном. Сняв верхнюю одежду и свитер, я посмотрелась в зеркало, чтобы снять макияж, и тут обратила внимание на засос, четко видневшийся над моей ключицей.

Хуже некуда. Почему я такая никчемная? Я больше не смогла смотреть в зеркало и залезла в постель, даже не умывшись.

На Рождество я приехала к Асаоке около девяти вечера. В обеденный перерыв я пошла забрать торт из универмага рядом с работой. Сухой лед полностью растаял, и торт потерял форму

Но Асаока все равно обрадовался. В студенческие годы я делала ему, сладкоежке, торты на день рождения и Рождество. Но когда я устроилась на работу, разумеется, времени на готовку у меня не оставалось, поэтому я начала брать покупные торты. Асаока, предполагая, что я приду голодная, приготовил рис карри. Обычно он не готовил, и только в те дни, когда я приносила торт, делал карри то ли в знак благодарности, то ли взамен. Мы съели неострый карри с тертым яблоком, выпили улуна, нарезали и поели торт. По радио передавали рождественские песни, я болтала обо всем, что в голову придет, и смеялась. Асаока тоже смеялся. Хотя я его смешила, но меня посещали противоречивые мысли: почему вообще он смеется.

– Скоро последняя электричка уйдет, – спокойно сказал Асаока. Я болтала и смеялась, но услышав его слова, тут же замолкла. Точнее не смогла больше смеяться.

– Что с тобой? Что-то случилось?

Вдруг я разревелась, хотя только что гоготала на грани истерики. Асаоку это совершенно не смутило. Сегодня с моей психикой явно что-то было не так. Об этом мог бы догадаться любой, не только Асаока.

– Не хочу домой, – сказала я всхлипывая, а он погладил меня по голове, как маленького ребенка. Я давно уже говорила Асаоке, что отец бьет меня, если я ночую не дома.

– Тогда оставайся. Я позвоню твоим.

Я поспешно замотала головой.

– Ладно. Я сама что-нибудь придумаю.

– Точно?

Я вытерла слезы и энергично закивала. Позвоню отцу, а он наверняка скажет: “Приводи его на Новый год”. А мне вот только этого не хватало.

Я была изнурена. Асаока обнял меня и уложил в постель. Мне хотелось остановиться, но слезы так и текли. Асаока терпеливо поглаживал меня по спине.

– Хочешь? – проговорил он мне в самое ухо, а я легонько покачала головой. Мне совершенно не хотелось, к тому же в голове сидела мысль о засосе, который на днях поставил мне Кэнъя. Я крепко закрыла глаза: мне не хотелось видеть, расстроен ли Асаока или, наоборот, успокоился.

У нас с Асаокой, как правило, секса не было. Когда мы только начали встречаться, мы несколько раз трахались, но довольно быстро поняли, что ни у него, ни у меня особого желания нет. В девятнадцать я, честно говоря, не была готова к тому, чтобы раздеться догола и делать всякие странности с любимым парнем. Ему в двадцать тоже было проще обойтись без этого. Когда мы поговорили обо всем откровенно, я решила, что мы посланы друг другу судьбой.

Но нельзя сказать, что Асаоку совершенно не интересовал секс или что он был импотентом или геем. Похоже, он решал эти проблемы своими силами или ходил по злачным местам. Открыто он об этом не говорил, но по обрывкам его слов я считывала месседж: “В общем, тебе беспокоиться не о чем”. Но, как ни странно, я не испытывала какой-то злобы. Мне даже было удобнее, если он удовлетворял свои потребности на стороне, а я об этом не знала.

Вроде я оказалась у него первой. Хотя сама девственницей не была. В старшей школе я переспала с бойфрендом, но мне было больно, неловко, и всякий раз во время свиданий, когда он хотел секса, я терялась. После этого в течение долгого времени я считала, что секс – не для меня, а потом, когда устроилась на работу, то, удивительное дело, мне вдруг захотелось спать с дизайнером Оиси. Я легко могу заниматься любовью с теми, к кому не испытываю никаких чувств. Значит, у меня все-таки есть сексуальное желание, пусть какое-то извращенное, поразилась я. Мне стало казаться, что и у Асаоки точно такие же проблемы.

Я задремала у него на руках. Интересно, что скажет отец, если объявить, что мы с Асаокой женимся? Сначала, наверное, заорет: “Отдать свою единственную дочь какому-то недоучке?!” Но если Асаока вежливо поклонится и будет соблюдать политес, отец, вероятно, даст свое согласие. Он скорее предпочтет купить нам квартиру и оставить Асаоку под своим крылом, чем допустит, чтобы его дочь ушла из дома, добившись экономической самостоятельности. А что, если Асаока работал бы, как все? Я не знала. Меня не радовало кольцо, которое он подарил, я не хотела с ним секса. И я не могла решить, выходить ли за него замуж. Из-за этого мои глаза вновь наполнились слезами.

– Так дело не пойдет, – сказал Асаока. Все-таки, значит, рассердился из-за того, что я рыдаю без остановки? Он бесшумно встал, достал что-то из ящика и вернулся ко мне. Когда я поднялась, он передал мне заявление о вступлении в брак. Я сразу поняла, что это оно, несмотря на то что оно было аккуратно сложено.

– Свою часть я заполнил. Возьми, Мито.

Я окаменела, забыв о том, что только что заливалась слезами.

– Ты абсолютно не воспринимаешь мои слова всерьез. Я же не шутки с тобой шучу. Подумай как следует. Я понимаю, что ты занята на работе, но последнее время ты не отвечаешь на мои сообщения, кольцо не носишь. Думаешь, со мной можно делать все, что вздумается, и я не обижусь?

Это звучало как-то по-детски, и я невольно подняла голос.

– Прекрати уже!

– Тогда отдай заявление. Сама вся в какой-то панике. Да, еще и раскричалась.

– Я к тебе не ругаться приехала.

– Так ты же со мной и ссоришься.

Я схватила подушку и со всей силы швырнула ее в Асаоку.

– О какой женитьбе может идти речь?! Ты же не зарабатываешь ни хрена, Асаока.

На душе стало легче. Я заметила, как он скривил рот, усмехнувшись. Подушка упала на татами вместе с недоеденным тортом.

– Ты, кажется, ходила на семинар по гендеру? – медленно спросил он. Ответить мне было нечего.

– Чем ты отличаешься от остальных идиоток? Что если бы мы поменялись полами? Разве мужчина не может жениться, если он не работает и не может содержать жену с детьми? Круты только те, кто бабло зарабатывает? Если я начну, как наш профессор, писать дурацкие книжонки по популярной психологии и получать за это гонорары, ты станешь меня уважать?

Он говорил и говорил, а я закрыла уши руками. Сегодня рождественская ночь и не время для подобных разговоров. Не время, когда хочется обо всем этом думать.

Не говоря ни слова, я надела пальто и выбежала из его квартиры. Я рванула вниз по железной лестнице, только бы он не пытался вернуть меня. В голове гудело, я добежала до проспекта и только тогда остановилась.

Последний поезд уже ушел. Мимо иногда проезжали такси, но даже если бы я проголосовала, куда ехать, было непонятно. На дорогу до дома в такой поздний час потратишь около двадцати тысяч иен. Мне не то чтобы жалко денег, просто не хотелось туда. Я присела на скамейку на автобусной остановке и просмотрела всю записную книжку в моем телефоне. Никого, кто мог бы встретиться со мной в рождественскую ночь. Рядом находился университет, и иногда мимо меня проходили пьяные студенты. Они держались подальше, видимо, побаивались одинокую женщину, которая плакала в такую ночь. Я попробовала набрать номер дизайнера Оиси. У него стоял автоответчик – ничего удивительного. Цепляясь за эту соломинку, я оставила ему сообщение: “Позвони мне, если можешь”.

– Ой, Мито-сан, это ты?

Я сидела в кромешной тьме на холодной скамейке, не зная, что делать, и тут вдруг меня окликнули. Молодая парочка подозрительно смотрела на меня. Парень в шерстяной шапке показался мне знакомым.

– Ты что, с Асаокой поссорилась?

Я постаралась улыбнуться. Незнакомая мне девушка, явно моложе меня, присела на корточки, спросила: “Все у тебя хорошо?” и протянула мне носовой платок. Мне одновременно сделалось и стыдно, и спокойно, и я опять разрыдалась.

В самом начале Нового года я помирилась с Асаокой. Первого января мне пришел от него мэйл с извинениями за ссору в Рождество. Я сказала родителям, что пошла отправить ответы на новогодние открытки, а сама позвонила Асаоке из телефонной будки. Голос у него был добрый, как будто мы и не ссорились. Он сказал, что встретил Новый год в одиночестве у себя дома, и у меня внутри все сжалось. Наверное, отцу это не понравится, но я предложила Асаоке встретиться завтра и пойти в храм на хацумодэ[14].

Второго января шел мелкий снег, народу в синтоистском храме в центре города, по сравнению с прошлым годом, было немного. Асаока надел свитер, который я ему связала еще когда училась в университете. От холода мы, как маленькие зверьки, ходили по заснеженному храму, прижавшись друг к другу. Я бросала монетки, складывала ладони, но никакие желания мне в голову не приходили. Я молила бога только об одном: освободи уже и Асаоку, и меня.

В рождественскую ночь я осталась у парня, который занимался исследованиями в той же лаборатории, что и Асаока. Его девушка переживала обо мне больше, чем он, и настояла, чтобы я переночевала у них до первых поездов, хотя мне и было неудобно. Я испортила им Рождество и чувствовала себя неловко, но девушка, моложе меня на три года, почему-то была настроена ко мне очень по-дружески. Парень проговорил, грустно улыбаясь: “С Асаокой-то встречаться поди не сахар, да?”

– У него проблемы с чувством собственного достоинства, – сказал он, заваривая мне горячий лимонный напиток с имбирем. Сразу видно, специализируется на психологии. Я молча слушала. Так ли это? Я-то считала, что у Асаоки – огромное самолюбие.

– Хотя он, конечно, трудяга. Школу, кажется, не закончил, а вот вступительные экзамены сдал и с первого раза сразу же поступил в наш универ, – сказал парень так, как будто бы все об этом знали. Я была удивлена, но, чтобы он не догадался, сделала вид, что мне об этом тоже известно. Интересно, про то, что он перевелся с юрфака другого института, Асаока тоже наврал? Как так получилось, что я до сих пор не знала подробностей биографии, которые были известны другим? Хотя я и не дружила с его приятелями, я была в шоке. Интересно, они от меня нарочно это скрывали или думали, что я в курсе? Мысли роились у меня в голове, и я, решив сменить тему разговора, спросила:

– Асаока с профессором не очень ладят, да?

– Да, у них были серьезные споры по поводу его докторской. Асаока с виду согласился, но обиду затаил.

Тут вмешалась девушка, сказав: “Сюн, ну хватит уже”. Затем мы положили ноги под одеяло столика-печки, смотрели ночные программы по ТВ и смеялись. От этого мне было легче, чем от расспросов про Асаоку. Я вернулась домой на первой электричке и, прежде чем отец начал на меня орать, извинилась сама. Наверное, я выглядела сильно уставшей, так что отец ограничился одной фразой: “Делай, что хочешь”.

Мы вышли из храма. Я предложила Асаоке пройтись немного полюбоваться снегом. Он сделал вид, что ему не хочется, хотя на самом деле обрадовался. Мы сняли по перчатке и взялись за руки. На безымянном пальце, правда, правой, а не левой руки, у меня было надето кольцо. Асаока держал меня за эту руку, не отпуская.

Я смотрела на снег, который покрывал все вокруг и не таял, и многие вещи стали казаться пустяковыми. Я неоднократно повторяла: не понимаю, я не понимаю, но на самом деле где-то брезжили смутные догадки. А теперь и они покрылись мягким снегом, и мне полегчало. Я почувствовала, что на душе у меня стало безмятежно. Вот так бы идти, взявшись за руки с Асаокой и ни о чем не думать, размышляла я заиндевевшей головой, будто завороженная.

Прошла неделя с начала работы, и я заметила, что в отношении коллег ко мне появились какие-то трудноуловимые изменения. Мужчины не смотрели мне в глаза, женщины явно меня избегали. Я стала беспокоиться: вдруг я что-то сделала не так, и тут меня вызвал начальник.

В бланке заказа, который я спешно оформляла в конце года, были сплошные ошибки. Цифры отличались на порядок, я перепутала сроки поставки на месяц. За эти элементарные ошибки босс наорал на меня посреди офисного этажа. Он иногда отпускал в мой адрес ироничные замечания, но чтобы повышать голос при всех – такого еще не бывало. Меня всю трясло, как раньше, когда я только что поступила на работу. Слезы полились сами собой, хотя плакать здесь совершенно не пристало. Босс вздохнул, добавил: “Я сам виноват, невнимательно проверил”, и велел мне извиниться перед клиентами и срочно все исправить.

Пока я названивала в разные места и исправляла документы, уставившись в компьютер, я с удивлением задумалась: неужели коллеги из-за этого изменили свое отношение ко мне? Да, это были непозволительные ошибки, но любой один-два раза может совершить такую оплошность. Коллеги, которые до сих пор меня подбадривали, делали вид, что меня не замечают. Значит, дело в чем-то другом. У меня возникли неприятные предчувствия.

Во второй половине дня проводилось совещание по поводу выпуска нового телефона, в компанию заглянул дизайнер Оиси. Обычно он по-свойски заговаривал со мной, но сейчас бросил на меня взгляд и тут же отвернулся. И тут я стала смутно соображать, что к чему. Наверное, откуда-то стало известно про нас с Оиси. Тогда понятно, почему все стали так ко мне относиться. Вроде ерунда, а мне всерьез захотелось уволиться. Я с досадой вспомнила слова Асаоки: “Зачастую зерна своей неудачи ты сеешь сам”.

Вечером я попросила начальника проверить исправленные мной документы, а он спросил: “У тебя есть время вечером?” Это был третий раз, когда он звал меня поужинать. Первый раз случился, когда я поступила к нему в отдел, второй – когда я впервые допустила серьезную ошибку. Аппетита у меня не было совсем, но я заставляла себя есть, и оба раза потом маялась животом. Но отказываться было нельзя.

– Я слышал, ты собралась замуж. Это правда? – внезапно сказал Каваи. Так звали моего босса.

Мы сидели в пафосном ресторане сябу-сябу[15], куда, видимо, приходили только в корпоративных целях. Я собиралась опустить овощи в кипящую кастрюлю, но отложила палочки.

– Ходят такие слухи?

– Думаю, смысла скрывать нет. Но вместе с этими слухами говорят еще про Оиси и парня по имени Кэнъя.

В полном отчаянии я выпила залпом маленький бокал пива. Королева свиданий вслепую. Я была в шоке: я ей доверяла, а она меня предала. Конечно, я сама не белая овечка и попрекать ее не могу. Наверное, ее раздражало, что девушка, которая не знает, соглашаться ли на предложение о браке, с легкостью ложится в постель с кем попало. Даже Оиси был не в духе, что тоже понятно. Из-за этого мне и работать стало сложнее, да еще я ему на Рождество сообщение отправила от безысходности. Ничего удивительного, что он от меня отвернулся.

Я ждала, что босс подольет мне пива, но он то ли не заметил, то ли не хотел быть любезным со мной. Соблюдать политес уже не имело никакого смысла, и я сама наполнила бокал. На лице Каваи показалась едва заметная улыбка.

– Про замужество я пока не знаю. Про Оиси – правда. Прошу меня извинить.

– Что уж тут извиняться. Ты можешь делать все что тебе угодно. Но если ты будешь относиться к работе спустя рукава, то лучше тебе выйти замуж и уволиться, – прямо сказал он, и я опустила глаза. Я знала, что он может быть безжалостным, но все равно это меня задело.

– Господин Каваи, а вы женаты?

– Женат. У меня двое детей. Старший учится в третьем классе, – сказал он равнодушно, помешивая мясо в кастрюле. Он взял кусочек мяса, я смотрела ему в рот, думая: “Неужели такой человек, как он, добреет, возвращаясь домой?”

– У вас уже такой большой ребенок.

– Я женился студентом.

Услышав это, я вытаращила глаза. Ведь он тоже закончил докторантуру по психологии.

– Извините за мои вопросы. Как вам удавалось содержать семью? Ваша супруга тоже работала?

– Да. Она преподает. А почему ты спрашиваешь?

– Человек, за которого я думаю выйти замуж, учится в докторантуре.

Я уже была наполовину готова уволиться, да еще опьянела от пива, так что решила посоветоваться с Каваи по поводу Асаоки. Конечно, я не стала говорить, что мы живем без секса. Но, в общем и целом, рассказала, как мы стали встречаться, а также про отца. История была долгой, но босс слушал меня молча, и вроде бы его это не напрягало. Когда я закончила свой рассказ, воцарилась тишина, и я стала раскаиваться. Наверняка я его озадачила.

– Здесь скорее дело не в твоем бойфренде или отце, а в том, что ты боишься успеха. Ты же училась психологии, да? – прямо сказал он, а я опустила плечи от отчаяния.

– Все-таки так, да?

– Значит, ты сама все понимаешь? Тогда и разговор короткий. Если будешь работать кое-как, то у других от тебя будут одни неприятности. Так что работай на полную, чтобы прокормить своего парня.

– Да не хочу я.

– Чему ты тогда вообще училась?! Горе для родителей, которые столько вбухали в твое обучение.

И тут мы оба рассмеялись. Хотя я смеялась негромко, но мне показалось, что я впервые за долгое время смеюсь искренне.

– Я вспомнил в связи с “дилеммой заключенного”. Не знаю, пригодится тебе это или нет, но каждый год на Рождество у нас возникает дилемма.

После смеха у меня внезапно появился аппетит, и я взяла палочками кусочек мяса.

– На Рождество моя жена старается, печет пирог и делит его на четыре куска. Я не люблю сладкое, поем немного и отдаю остальное детям. Они режут его пополам, и каждый год ссорятся из-за того, чей кусок больше.

– У вас такая счастливая семья, – с улыбкой сказала я, а босс, откашлявшись, продолжил:

– Я сейчас не об этом. В прошлом году они опять ссорились, и жена придумала решение. Угадай, какое?

Я задумалась.

– Мы решили, чтобы дети сами отрезали куски. Старший режет, а младший берет тот кусок, который кажется ему больше.

– А-а, вот как? – кивнула я. Если оба хотят большие куски, то старший, у которого нож, должен разрезать пирог на равные части. Если же он сделает их неравными, то младший заберет себе больший кусок.

– Умная у вас жена.

– Говорю же тебе, что я не об этом.

Напоследок, пока я ела удон, босс еще раз строго указал мне, чтобы я серьезно относилась к своим рабочим обязанностям. На обратном пути в электричке я размышляла о страхе успеха и словах Каваи. Я боялась, что Асаока возненавидит меня. Если мы сейчас поженимся и я буду финансовой опорой нашей семьи, то это ранит его гордость. Но во мне совершенно не было уверенности, что я смогу принимать его таким, какой он есть. По возможности я всегда хотела бы оставаться слабой. Так же, как это было до сих пор в течение долгого времени: Асаока – взрослый и умный, а я спокойно следую за ним.

Я и не успела заметить, как у отца прибавилось седых волос. Когда-нибудь наступит день, и я должна буду защищать его и заботиться о нем. Мне страшно было это признать.

Я смотрела на спящих в вечерней электричке клерков и думала, что мужчины, с одной стороны, крутые, а с другой – их жалко. Если ты родился мужиком, то от тебя требуют, чтобы ты был сильным и на работе, и в семье. Маленьким куском пирога они не ограничиваются.

А мы с Асаокой – слабовольные дети, каждый из которых навязывает другому отрезать кусок побольше. Я вновь подумала, что мы два сапога пара.

В следующий выходной Асаока позвал меня. Идти мне не хотелось, но я все-таки собралась, полная решимости узнать его настоящую биографию. К моему удивлению, дома у него оказалась пожилая женщина. Это была его мать. Она низко склонила голову передо мной. Я полагала, что уже привыкла к внезапным атакам Асаоки, но эта значительно выбила меня из колеи.

– Прошу извинить меня – вы так много делаете для моего мальчика.

Моя мать старается молодиться, а вот мать Асаоки выглядела настолько пожилой, что ее легко можно было бы назвать бабушкой. Я поклонилась, сказав: “Рада познакомиться”, с волнением посматривая на Асаоку.

– Она совершенно неожиданно приехала. Могла бы и предупредить, – сказал Асаока, но, несмотря на свои слова, он выглядел радостно. Действительно ли она приехала неожиданно? До сих пор такого ни разу не бывало, но даже если он не врал, я подозревала, что он что-то сказал матери, отчего она захотела приехать к нему без предупреждения.

– Вас Мито зовут, да? Я скоро поеду домой. Простите.

– Что вы! Скажете тоже… Это я пойду. Не буду вам мешать.

– Нет, не стоит. Это я к вам внезапно нагрянула. Садитесь, пожалуйста. Извините.

Его мать непрерывно извинялась и это меня напрягало. Для чего и в чем нужно так извиняться?

– А-а. У меня только кофе есть. Мам, ты же кофе не пьешь, да? Я пойду куплю чего-нибудь, – сказал он.

Что за театр? Я хотела было сказать: “Давайте я схожу”, но не стала этого делать. Наверняка он все спланировал. Вообще-то мне захотелось остаться с ней наедине и выведать, что он задумал.

Асаока надел куртку и вышел. В комнате воцарилась звенящая тишина. Я даже подумала, не включить ли радио, но мне почему-то было неприятно показывать, что я в этой квартире как у себя дома.

– Простите за моего сына.

Мать Асаоки опять стала извиняться. Ее хорошо уложенные седые волосы и кардиган, похожий на кашемировый, выглядели дорого, но тем страннее был разрыв между ее внешним видом и поведением.

– Э-э. А вы сегодня приехали, потому что у вас какие-то дела? – начала я издалека, стараясь не показаться невежливой.

– Да какие там дела. Я узнала, что сын женится, вот и прилетела сразу.

Что и требовалось доказать. Я хотела было вздохнуть, но сдержалась.

– Как видите, он у нас себе на уме. Вы уж извините за те неудобства, которые он вам приносит, но прошу вас, позаботьтесь о нем.

Мать склонила голову, а я поспешила с ней не согласиться.

– Подождите, пожалуйста. Вопрос нашей свадьбы пока не решен.

– Правда?

В этот момент стоявший в углу комнаты керосиновый обогреватель прекратил гудеть. Мы с матерью Асаоки одновременно посмотрели на него.

– Ой, наверное, керосин закончился? А у него запас есть?

Растерявшись, она хотела было встать, но я остановила ее.

– Послушайте. На самом деле в нашем браке пока нет никакого смысла.

– Ах, да быть такого не может. Я слышала, Мито, вы работаете в очень хорошей компании, а пока сын учится, мы будем помогать финансово, – как ни в чем ни бывало сказала она. А потом встала, повторяя: “Керосин, где же керосин”.

– Мы живем в провинции, но у мужа несколько элитных домов и доход от аренды. И когда-нибудь все это перейдет сыну. Мито, вам не стоит беспокоиться, – сказала мать, стоя ко мне спиной. Ах, вот как? Значит – пронзила меня внезапная догадка – и угощение на мой день рождения, и кольцо, и его походы по борделям – все из этих денег. Но и я ведь такая же. Живу в доме, который построил мой отец, на его зарплату училась в школе и университете, да и деньги на свидания с Асаокой – в общем-то из того же источника.

– Простите, – теперь был мой черед извиняться перед матерью Асаоки, которая нашла красную канистру на кухне. – Не могли бы вы уехать сегодня?

Она обернулась, вытаращив глаза, и начала орать что-то нечленораздельное на диалекте. – Это мы платим за эту квартиру, – рассерженно говорила она.

– Хорошо, тогда уйду я, – сказала я, накинув на плечи пальто. Я закрыла дверь квартиры, в которой воняло керосином, и направилась к автобусной остановке.

Когда я собиралась сесть в автобус, я заметила, что Асаока бежит в мою сторону. Я хотела было зайти, проигнорировав его, но подумала, что это уж слишком, и решила подождать.

– Ты чего вдруг? Что за отношение?!

Запыхавшись, он схватил меня за руку. Я оттолкнула его.

– Дело в тебе, Асаока. Как ребенок малый, натравил на меня свою мать, – спокойно сказала я холодным тоном. Асаока, у которого всегда находились возражения, теперь выглядел подавленно.

– Послушай. Ты же на самом деле прекрасно понимаешь, что я чувствую. Разве ты не заметил, что я тебе изменяю?

Его и без того бледное лицо стало еще белее. Мне даже захотелось заплакать.

– Ты расстанешься со мной, если я скажу, что не выйду за тебя?

– Почему нужно расставаться?

– А почему нужно не расставаться? Сколько ни настаивай, я замуж за тебя не выйду.

Проходившие мимо студенты с интересом поглядывали на наш спор о том, расстаемся мы или нет.

Он выглядел как ребенок, которому дали в руки нож и сказали: “Разрежь пирог пополам”, исступленно размышляя о своих желаниях и выгоде. Я подумала, что наверняка и я долгое время выглядела точно так же.

Пришел следующий автобус, и я зашла в него. Асаока стоял, застыв, на каменном тротуаре и, не отрываясь, смотрел, как автобус удаляется от него.

Справочная литература: “Дилемма заключенного” Уильям Паундстоун