Дочь уже четыре дня не возвращалась домой. Но каждый вечер она сухо cообщала по телефону: “Сегодня опять ночую у подруги” – то ли хотела подчеркнуть, что она не ушла из дома, то ли все-таки чувствовала себя виноватой. А сегодня вечером – ну сколько можно терпеть – я пристала к ней с расспросами.

– Хватит уже! Где ты шляешься каждую ночь?

– Я же сказала: у подруги, – бросила она, на заднем плане послышался девичий смех и объявления, которые делают на станциях. Наверное, стоит где-то на платформе.

– Так я тебе и поверила. Короче, сегодня ночуешь дома.

– Отстань от меня. Ладно, пока, поезд пришел. Завтра вернусь, наверное.

– Что значит “наверное”? Хина, а в школу ты ходишь?

Проигнорировав мой вопрос, дочь бросила трубку. На самом деле я заранее знала ответ: сегодня днем звонила в школу узнать, ходит ли она туда. Ее классный с раздражением сказал: “Не пропускает, но часто опаздывает”. Я извинилась, пообещав проследить, чтобы она приходила вовремя. И прежде чем он успел что-то сказать, я, точно так же, как и дочь, бросила трубку. Второй триместр третьего класса старшей школы. Дочь уже заявила, что не собирается ни поступать в вуз, ни идти работать. Школе было все равно, лишь бы она не создавала им проблем.

– Не-е. Ты, мам, даже когда сердишься – совсем не страшно, – с усмешкой сказал сын, валяясь на диване. Он пришел сегодня из института необычно рано. – С давних пор такое. Нельзя же так. Не хотел говорить, но все-таки скажу. Ты в глубине души и не сердишься вовсе. Я с детства думал, что наша мама добрая. А когда вырос, понял: тебе просто все равно. Поэтому и Хина к тебе так относится, – продолжал мой сын, запустив руку под рубашку и почесывая живот.

Ему недавно минуло двадцать. С детства был очень говорливым. И когда хотел прогулять физкультуру, которую не любил, и когда отказывался идти в школу, потому что над ним издевались старшеклассники, он всегда пускался в пространные рассуждения, в которых не было никакой логики. Но он вроде бы хорошо соображал: у него всегда были высокие оценки, что радовало нас, родителей; с первого раза поступил в известный частный университет. Он тоже не всегда ночует дома, проводя время неизвестно где. Тут послышался шум раздвигаемой двери. Муж вышел из ванной.

– Сю-тян, ты будешь ужинать?

– Прекрати называть меня так! Сколько раз тебе говорил. Неохота мне с отцом вместе есть. Лучше пойду в минимаркете что-нибудь куплю. – Сын встал, воодушевившись, и вышел из дома в том, в чем был. Раз он вернулся пораньше, что бывало редко, я наготовила побольше еды, а он взял и пошел в магазин, купит там бэнто, коробку с готовой едой, и уйдет есть в свою комнату. Понимаю его нежелание есть лицом к лицу с отцом, но неужели он хотя бы иногда не хочет поесть домашнюю пищу? А может, где-то в маленькой квартирке есть девушка, которая готовит ему еду?

– Сюити ушел? – разминувшись с сыном, муж зашел в комнату. Еще семи нет, а он уже в пижаме. Даже если он хочет расслабиться после ванны, откровенно говоря, меня это раздражает.

– А где Хина? – не дожидаясь моего ответа, спросил он.

– Они оба едят не дома.

– Все ли в порядке? – Видно было, что он действительно волнуется. Я отвлеклась от тушения овощей. Муж наклонился к двери холодильника и достал оттуда банку с пивом, а мне захотелось ответить ему тем же вопросом на его вопрос, но я решила этого не делать. Но как бы там ни было, мы спокойно поели ужин вдвоем под странноватой модной люстрой оранжевого цвета, которая изначально висела в нашей квартире в элитной многоэтажке, и нам не было ни особенно одиноко, ни неловко. Я уже давно привыкла к тому, что детей нет за нашим столом. Прогноз погоды по каналу “Эн Эйч Кей” и семичасовые новости. Запах пива, налитого в бокал, который, похоже, ему дали в баре, и имбиря с мисо.

– Достать тебе зимнюю пижаму? – спросила я мужа – Пора уже, в хлопчатобумажной пижаме, наверное, холодно.

– Угу, – легонько кивнул муж, не отрываясь от телевизора. В профиль они с сыном были на одно лицо.

Я постирала, потом залезла в ванну, удержалась от того, чтобы переодеться в пижаму, поменяла только нижнее белье и опять надела рубашку и свитер. Посмотрела на настенные часы – уже далеко за девять. Надо спешить.

– Ну, я пошла, – сказала я мужу, который, как обычно, рассеянно сидел, не меняя положения, на диване у включенного телевизора. Я спустилась на лифте на подвальный этаж и пошла на велосипедную стоянку. Горный велосипед сына стоял рядом с моим, на котором я ездила за покупками. Сын сказал, что пойдет в минимаркет, но так и не вернулся. Я-то думала, что он наверняка поехал на велосипеде к вокзалу, но, может быть, он поменял свои планы и отправился куда-то еще. Куда же он ушел в такой холод без куртки? Я застегнула до самого подбородка молнию флиски сына, надела старый камуфляжный рюкзак дочери, села на велосипед и поехала по вечернему октябрьскому городу.

Я выехала из жилого квартала на мостовую вдоль шоссе. После ванны я совсем не хотела куда-либо выходить, но пока я, тяжело дыша, крутила педали, меня постепенно охватывала радость. До сих пор я никуда особенно не выбиралась поздно вечером, так что, может, еще и поэтому мне все в новинку. Мой глаз радовали и сверкающие торговые автоматы на пути, и возвращающиеся с вечерних курсов школьники, которые наклонялись перед этими автоматами, и неоновые огни патинко[8], и пожилые пары в полной экипировке, в столь поздний час занимающиеся спортивной ходьбой. Но не успею я оглянуться, как все это превратится в привычный пейзаж. На прошлой неделе все было хорошо, а сегодня замерзли руки и уши. Надо одолжить у детей шапку и перчатки, подумала я, повернула на перекрестке, и вот передо мной до странного яркий дисконт-центр, похожий на дешевые декорации в кино. Я бросила взгляд на наручные часы – без пяти десять. Поспешно поставив велосипед, я на бегу открыла дверь служебного входа. Сразу после я быстро вставила карточку в рекордер времени посещаемости. Без одной минуты десять. Если опоздаешь, время на карточке загорится красным. На третий раз тебя лишают дневного заработка.

– Клевый джемпер, Като-сан, – сказал кто-то из молодых девчонок, только я открыла дверь раздевалки.

– Добрый вечер. Извините, опоздала.

– Вау! Какой узор из вишенок.

– О! И Ацуки Ониси[9]. И рюкзак с камуфляжем.

– …Это дочка мне отдала.

Девчонки на подработке, все как на подбор с крашеными в темно-рыжий цвет волосами, были для меня на одно лицо. Уже прошел месяц, как я тут работаю, а до сих пор не могу запомнить, кто есть кто. Я положила рюкзак в шкафчик и надела люминесцентно-желтый фартук. Девицы внезапно потеряли ко мне интерес, окружили единственную пепельницу, похожую на дымовую трубу, и вернулись к своим разговорам. Видимо, я прихожу именно в то время, когда у них перерыв.

Быстрым шагом я прошла в торговый зал. Как я и предполагала, у шести кассовых аппаратов было только два сотрудника, скопилась очередь.

– Като-сан, ты опаздываешь, иди скорее за кассу, – рассердилась на меня менеджер торгового зала. Я опустила голову в поклоне и включила кассу. Считала штрихкод с именного бейджика, приколотого к груди, и передо мной сразу же образовалась очередь. Несмотря на одиннадцатый час вечера, покупателей было много – до сих пор не перестаю этому удивляться. В нашем магазине кроме свежих продуктов продавали практически все товары повседневного спроса. У первого покупателя в корзине лежала всякая всячина: и шампунь, и одноразовые подгузники, и кошачий корм, и презервативы. Cтараясь не смотреть ему в лицо (хотя у меня и времени на это не было), я считывала штрихкоды товаров. Только в самом начале мне требовалось время на раздумья, а так это простая работа.

Три раза в неделю с десяти вечера до двух ночи, когда магазин закрывается, я работаю на кассе за тысячу иен в час. Я домохозяйка, и днем у меня порой возникает куча внезапных дел, поэтому я решила работать в ночное время. Почасовая оплата гораздо выше, а если отработать все смены месяца, то еще дают премию в десять тысяч иен.

После двенадцати ночи оживленная атмосфера магазина сменилась спокойствием, и, кроме обслуживания редких покупателей, больше работы у меня не было. Я просто рассеянно смотрела на большой торговый зал. Продавцы, отвечавшие за раскладку товара или складские запасы, тоже стояли в разных местах, болтали и смеялись. Я с удивлением наблюдала, как девушка, на вид ровесница моей дочери, весело беседует с внештатным сотрудником, который мне в отцы годится. Тут передо мной появился молодой парень-продавец и сказал:

– Като-сан, у тебя такой милый свитер.

Опять про этот свитер. Просто ношу его, потому что дочке он надоел, а мне он по размеру подходит и на ощупь приятный. Почему надо о нем постоянно говорить?! Но по своей старой привычке я улыбнулась.

– Дочка мне отдала. Странный, да?

– Ничего странного. Я же сказал, что милый. Ты не слышала?

Его детское лицо расплылось в улыбке. Хоть я и назвала его “молодой парень”, но ему уже хорошо за тридцать. Помню, он говорил, что женат и ребенок уже пошел в детский сад. Для моей дочери он попадает в категорию “дядек”, но я в нем видела не “дядьку” и не мужчину, а только молодого парня.

– Мы сегодня хотим пойти выпить после работы. Като-сан, давай с нами?

Я посмотрела на табличку с именем на его фартуке: “Хамадзаки”, и опять делано улыбнулась.

– Вы уж давайте как-нибудь сами, молодые.

– О чем ты говоришь?! И Матцун придет, и Саорин.

Матцун – это Мацуда, семидесятилетний дед – внештатный работник, а Саорин – Саори Иноуэ, менеджер торгового зала. Хамадзаки, кстати, Хама. Только я начала тут работать, как кто-то мне сказал, хотя я и не спрашивала, что мы с Саори однолетки. Она не замужем, жила одна и выглядела лет на десять моложе меня. Неудивительно, у нее нет семейных обязательств, да и не похожа она на домохозяйку. Сколько бы я ни надевала дочкиных свитеров Ацуки Ониси, как ни посмотри, а мне сорок три года – возраст матери студента. Иначе бы мне никто про этот свитер столько не говорил.

– Посиди с нами хотя бы часок.

Почему-то Хама никак не хотел отставать от меня.

– Мне утром рано вставать.

– Вот как? Ну да, у тебя ж семья. Во сколько встаешь?

– Полшестого.

– У-у. Так ты всего три часа спишь? – нарочито удивился Хамадзаки. Ну, это-то ладно. А вот почему он водит вокруг меня хороводы? Мне надоело вежливо улыбаться ему, и я равнодушно отвела взгляд.

– Вот бы моя жена это услышала. Она спит допоздна, и дочка из-за нее садик пропускает.

– А твоя жена – домохозяйка?

– Нет, она работает. Практически ночная работа в баре. Так что зарабатывает больше меня. Поэтому я и сказать-то ей ничего не могу.

Тут мимо прошла Саори и отругала его: “Хамадзаки, нечего болтать, иди работать”. Вот и хорошо. Интересно, что за странная фраза: “практически ночная работа в баре”. Что значит “практически”? Он это говорит уничижительно или наоборот? И поэтому тоже Хамадзаки мне не нравился.

За пятнадцать минут до окончания работы магазина я закрыла кассу. Поначалу у меня ничего не сходилось, за что меня ругали, но сегодня все было идеально вплоть до иены и можно было расслабиться. Я на подработке, так что, если с расчетами все в порядке, я могу уйти в два. Постоянные сотрудники еще остаются: провожают последних клиентов, делают уборку, участвуют в летучке.

– Всего доброго, – сказала я Саори, а она, ничего не ответив, наклонив голову, пристально посмотрела на меня. Похоже, она что-то хотела мне сказать, и я смутилась, не зная, могу ли я уйти, проигнорировав ее взгляд. Она же слегка улыбнулась – весьма необычно для нее – и заметила:

– Ты поосторожней с Хамой.

– Угу, – автоматически ответила я и, снимая фартук в раздевалке, задумалась, что она имела в виду.

Я вышла на улицу, и хотя магазин уже закрылся, перед ним толпились ребята, с виду лет двадцати. Кто-то сидел на корточках, кто-то пил кофе из банки, были и парочки, обнимающие друг друга со спины. Я остановилась и некоторое время смотрела на них. Удостоверившись, что среди них нет сына и дочери, я открыла замок велосипеда и ехала домой двадцать минут по ночной автостраде.

Муж каждый день, кроме субботы и воскресенья, встает в полшестого. От нашего дома на окраине Токио до работы ему ехать два с небольшим часа, но он не любит переполненные вагоны в час пик, поэтому выходит в шесть, чтобы хотя бы немного избежать толкучки.

Даже когда я ложусь спать сразу же после возвращения домой с подработки, три часа сна – это мало. Муж сразу же заснул после того, как я уехала работать, так что он-то наверняка выспался, но он брился в ванной с лицом, которое было каким угодно, только не бодрым.

Я налила ему кофе и поджарила хлеб. Сделала яичницу, порезала салат. Двадцать один год нашего брака я вместе с ним встаю по будням в полшестого, чтобы приготовить мужу завтрак. Некоторые, как Хама, сильно удивляются этому, но я люблю просыпаться рано, и мне это не особенно тяжело. Правда, с тех пор как я устроилась в магазин, на следующее утро после работы стало вставать слож– новато.

– Как дела в компании? – спросила я. Иначе мой неразговорчивый муж вообще ничего не скажет.

– Да освоился уже. А твоя подработка как?

– И я освоилась. Больше на меня и не ругаются почти.

– И на меня тоже.

Мы рассмеялись, и я пошла на кухню разложить рис в коробки бэнто. Вот уж не думала, что в нынешнем возрасте буду каждый день готовить еду для бэнто. Я положила в три коробки приготовленные вчера тушеные овощи и по одной котлетке, которые первым делом сделала с утра. Одну мужу, одну себе и одну своей матери.

Я завернула бэнто в клетчатый платок, куда раньше заворачивала бэнто для сына, когда он еще учился в старшей школе. Было без пяти шесть. Муж посмотрел прогноз погоды по ТВ-каналу “Эн Эйч Кей” и встал. Вероятность дождя вечером – шестьдесят процентов. Я передала мужу бэнто и складной зонт.

– Надо же, как будто мы вернулись в то время, когда только что поженились, – немного радостно сказал муж. Я с невероятным усилием улыбнулась ему и ответила: “Ну да”.

Через пять минут после того, как муж ушел и я прилегла на диван и задремала, послышался робкий звук открываемой ключом входной двери. Я встала, протерев глаза, – приоткрыв дверь, в комнату заглядывала дочь. Я вспомнила, как вчера сын сказал мне: “Ты, мам, даже когда сердишься – совсем не страшно”. Но мне так сильно хотелось спать, что я не могла решить, как вести себя в данной ситуации: то ли наорать, то ли, наоборот, быть доброй.

– Я с папой встретилась, – тихонько сказала дочь. Момент рассердиться был упущен. Я даже почувствовала облегчение, что могу не орать. Как заметил сын, у меня не получается поднимать голос даже на собственных детей.

– Ладно, заходи уж. Он тебя отругал?

– Не-а. Сказал только: не доставляй нам хлопот.

На дочери была надета школьная форма, на плече висела большая сумка с Хелло Китти. Мне хотелось сказать ей кучу всего, но я не знала, с чего начать. Что я ее ни спрошу, она наверняка начнет огрызаться. С этих летних каникул дочь стала ночевать вне дома без разрешения, и я неоднократно неумело пыталась ее вразумить, но постепенно у меня пропали силы. Мне все равно, лучше посплю. Может, я плохая мать.

– Сегодня в школу?

– Ага. Я наберу ванну?

– Ну, набери.

– А поесть можно чего-нибудь?

– Это же твой дом, Хина. Конечно, можно.

Почему-то дочь в ответ на мою фразу надулась и быстро ушла в комнату. Если с ней по-доброму, то она злится. Если сделать ей замечание – злится еще сильнее. Короче говоря, что ни скажи, ей все не нравится. Я почувствовала себя идиоткой и снова завалилась на диван.

Не открывая глаз, я задумалась: моя дочь – оторва? Волосы она не красит, дурацкий модный макияж не носит, форменную юбку не подшивает. Но наверняка она уже не девушка, рассеянно подумала я. Изящная шея или жест, которым она отбрасывает челку, принадлежат уже не ребенку. Где же она вообще ночует? Я начала волноваться. Девчонки на моей работе, бросившие старшую школу, рассказывают без всяких угрызений совести, как ходят по барам и караоке, знакомятся с мужиками и едут с ними в лав-отели. Чужим детям можно сказать: “Весело вам”, но представишь на их месте собственную дочь – и тут же начнешь беспокоиться. Ведь мир полон ужасных людей. Подумаешь только, каким опасностям подвергает себя дочь по ночам, так и хочется запереть ее в комнате. Она еще слишком молода, чтобы отправиться в большой мир. И слишком глупа.

Хина вышла из ванной и вернулась в комнату в одной футболке. Открыла холодильник, достала пакет с молоком и стала пить прямо из него большими глотками.

– Скажи мне хотя бы, где ты ночуешь, – бросила я в спину дочери, поднявшись.

– Говорю же тебе, у подруги.

– Нечего из родителей идиотов делать. Мы же на самом деле за тебя переживаем.

– Так не переживайте.

На это я не знала, что сказать.

– Ты еще в школе учишься. Естественно, родители за тебя переживают.

– Перестань, а? Поэтому-то я и не хочу возвращаться домой. А если я брошу школу и устроюсь на работу, ты от меня отстанешь?

– Что за глупости!

Не ответив, дочь открыла холодильник и принялась искать еду.

– Я сделала бэнто, поешь?

– Так это, наверное, для бабушки.

Дочь достала хлеб из холодильника и положила его в тостер.

– Яйцо или салат?

– Не надо мне ничего. Оставь меня в покое, – резко сказала она, а я вздохнула, потерев шею. Разумеется, я родила ее, но так давно, что это похоже на неправду. Собственную дочь мне так же невозможно понять, как молодежь на моей работе. Я опять легла на диван и закрыла глаза, но тут же открыла их.

– Ой, Хина.

– Чего тебе? Надоела.

– У тебя нет ненужной шапки и перчаток?

Дочь, приготовившись услышать упреки, с удивлением спросила:

– Ты о чем?

– У меня руки и уши мерзнут, когда на велосипеде еду.

– Так купила бы себе.

– У тебя же их полно.

Сидя за обеденным столом, дочь ненадолго задумалась и пристально посмотрела на меня.

– То-то я смотрю, знакомая футболка. Это же та, которую я в средней школе носила? – сказала дочь и захихикала. Давненько я не видела ее смеющейся. Я посмотрела на Винни-Пуха, который глядел на меня с ее груди, и пробормотала: “А что, нельзя?”

Дочь, ничего не ответив, допила молоко. Я мысленно записала в список для покупок: “молоко”.

Днем я запустила стиралку, развесила белье всех членов семьи на балконе, вытерла заметную пыль, включила пылесос. Уже наступила половина двенадцатого, и я выехала из дома на велосипеде, взяв с собой два бэнто. Дочка одолжила мне шапку и перчатки, мне было очень тепло и приятно. Но и на шапке, и на перчатках было написано “Ральф Лорен”. Откуда и как она их взяла? Только стоит об этом глубоко задуматься, как опять начнешь беспокоиться, поэтому я решила не думать. Вроде и сын, и дочь где-то подрабатывают, но сколько их ни спрашивай: что за работа? где? – не говорят. Последнее время они сами стали покупать себе одежду. Так что можно уже, наверное, не давать им деньги на карманные расходы, но тогда у дочери появится резонная причина пойти работать. Сыну уже двадцать, куда ему карманные деньги?

До дома матери на велосипеде ехать полчаса. Он расположен в не очень удобном месте с транспортной точки зрения – нужно ехать на автобусе и электричке, на что уходит целый час. К тому же стоимость проезда туда-обратно немаленькая, а на велосипеде можно сократить время в два раза.

Я езжу к матери раз в три дня, по извилистой дороге между домами, проезжаю без спросу через территорию большой ткацкой фабрики, потом через переезд линии частной железной дороги. Вот, сегодня доехала за двадцать шесть минут. Мой личный рекорд.

– Что ты там, запыхалась? – сказала мать, заметив меня. Она стригла ногти на ногах, сидя на веранде.

– Угу. Дашь попить?

– Не мучала бы ты себя этим велосипедом, – пробормотала мать, встала довольно-таки резко и скрылась внутри дома. Я тревожно посмотрела ей вслед, припарковала велосипед, закрыв на замок, и раздвинула входную дверь. В этом старом доме, где я родилась и выросла, все оставалось по-прежнему, но в жилой комнате стояли вещи, которых раньше не было, что до сих пор вызывало у меня дискомфорт. Это был буддистский алтарь в память отца и мягкая мебель на татами. При жизни отца здесь был расположен столик-печка котацу и лежали подушки для сидения.

– Вот, держи бэнто.

Я достала два бэнто, завернутые в платок, прямо когда мать принесла воду.

– Спасибо тебе большое. Извини, что тебе приходится каждый раз…

– Не за что. Не беспокойся.

Мы стесненно обменялись поклонами, и я выпила воду залпом.

Отец умер внезапно, два года назад – попал в аварию на отдыхе. Они поехали с матерью на горячие источники отметить ее семидесятилетие. Отец вел машину, не справился с управлением на резком горном повороте и врезался в ограждение. Он умер мгновенно, а мать отделалась переломом ноги и ссадинами по всему телу.

Отец любил машины, водительский стаж у него был большой, ни аварий, ни нарушений. Конечно, возраст сыграл свою роль: ему исполнилось семьдесят пять, но он был абсолютно здоров и вроде не устал, не пил и выспался. К тому же он был в трезвом уме. Свидетелей не было, мать пребывала в прострации, а когда пришла в себя, плакала не переставая. Причина аварии так и осталась непонятной. По словам полицейских, они обнаружили следы резкого торможения, так что, может быть, на дорогу выскочила обезьяна или енот.

Оставшись без супруга, с которым они прожили бок о бок долгие годы, мать плакала, но она получила страховые выплаты, ссадины зажили, и в последнее время она по большей части пришла в себя. Я единственная дочка, и мой муж тоже переживал, как можно оставить маму одну, поэтому предложил взять ее к нам. Но мать не соглашалась: она не хотела уезжать из дома, к которому привыкла. С другой стороны, наша семья из четырех человек тоже не могла переехать в одноэтажный дом, построенный где-то сорок лет назад, так что я стараюсь заезжать к матери и проверять, как у нее дела.

Я налила приготовленный матерью суп-мисо, мы уселись на диван и распаковали бэнто. У мамы правая нога так и не пришла в норму после аварии, и она попросила поменять диван на такой, с которого было бы удобно вставать и садиться, – и муж купил ей такой.

Теперь с ногой у матери стало значительно лучше – хотя она передвигалась медленно, слегка прихрамывая, но все-таки могла ходить за покупками в ближайший супермаркет и готовить. Так что на самом деле мне не нужно было сильно беспокоиться и часто привозить ей бэнто, однако момент был упущен.

С тех пор как я начала подрабатывать по ночам, мне стало тяжело ездить к ней, и я хотела сократить посещения до одного раза в четыре-пять дней.

– Надо же, они что, разводятся? – сказала мать, смотря дневную программу по телевизору. Разумеется, говорила она не про своих знакомых, а про звезд шоу-бизнеса.

– Нетерпеливые какие, эта молодежь. Кстати, а Румико Коянаги[10] уже развелась?

– И не знаю даже.

– А мадам Деви[11], она все еще мадам?

– Угу, – пробормотала я, и палочки выпали из рук – на меня вдруг напал сон. Я поспешно подобрала их – еще не хватало, как дитя малое, заснуть во время еды.

– Ты чего такая сонная?

Я не говорила матери, что работаю по ночам. Не потому, что не хотела ее беспокоить – она бы начала мне высказывать, мол, зачем мне это нужно…

– Да немного не выспалась.

– Так и не надо было приходить.

Последнее время мать часто так говорит. Не приезжай – не мучай себя. Стараешься из всех сил, по-доброму относишься – а ей нерадостно. Когда-то давно сын сказал что-то такое мужу, который баловал только дочь: “Да мне и не нужно, чтобы ты со мной играл”.

– Как там твой Като? Как ему работается на новом месте? – бодро спросила мать, видимо, заметив, как я помрачнела. Като – мой муж.

– Бодр и весел. Уже привык к новой компании.

– Но вообще, как такой серьезный человек мог попасть под реструктуризацию, не пойму, – сказала мать со вздохом.

Этой весной мужа, который долгие годы работал в фармацевтической компании, перевели в мелкую фирму-подрядчика. Я не хотела говорить об этом матери, но, когда мы пришли к ней с мужем, тот сболтнул как ни в чем не бывало: “Я попал под реструктуризацию, она сейчас везде сплошь и рядом”. Мать не понимала, что такое реструктуризация, и думала, что моего мужа уволили. На лице у нее было написано громадное беспокойство, но на самом деле ее мучило любопытство: хотелось разузнать все получше, будто подробности очередного скандала в шоу-бизнесе.

– А как у него с зарплатой? На жизнь хватает?

Ставка у мужа небольшая, переработок нет, так что чистыми получается в два раза меньше, чем в прошлой компании, да и премии, наверное, не будет, поэтому ипотеку теперь досрочно не погасить. Да что там досрочно – ежемесячные платежи и то еле тянем, а чем платить за обучение сына в следующем году, вообще непонятно. Поэтому я и вышла на подработку – хотя бы на еду зарабатываю.

Я хотела было об этом сказать, но, увидев полные любопытства глаза матери, передумала. Наверное, если бы я все объяснила, мать одолжила бы денег из отцовской страховки, но почему-то это казалось мне неестественным.

– Мы стараемся, экономим.

– Да, пока Сю не женится и Хина не выйдет замуж, на них тоже деньги нужны. Кстати, ты знаешь, дочь Ёсикавы-сан замуж выходит.

Пытаясь вспомнить, кто такая Ёсикава, я взяла опустевшие коробки бэнто и подошла к маленькой раковине. Пока мыла посуду, я слушала, как мать поносит эту Ёсикаву на чем свет стоит. Сама улыбается и перемывает косточки. И что она убирается плохо, и что бэнто от муниципалитета невкусные. Тут я вспомнила, что Ёсикава – это помощница, которую направил маме муниципалитет. Волонтерка, которая несколько раз в неделю приходит к матери поделать работу по дому.

– Зачем ты о ней так плохо? – спросила я, налив чаю и вернувшись к матери.

– Да мы с тобой редко видимся, вот ты ничего про нее и не знаешь.

Это точно, кивнула я. Я покинула этот дом двадцать один год назад, когда вышла замуж. И хотя живу не так уж и далеко, до сих пор встречалась с матерью только на праздник Бон и на Новый год. Так что теперь я удивляюсь, какой оказалась мать на самом деле. Я думала, она для меня – одна из самых близких на этом свете и я ее хорошо знаю, – а получается, ошибалась. Моя мама не болтала все, что ей вздумается, мне казалось, она более внимательна, более терпелива. Сначала я считала, что мать потеряла душевную стабильность из-за того, чтоушел из жизни отец, но, похоже, проблема в ее характере. Я поражаюсь, как отец прожил с ней долгие годы. То ли он был святым, то ли не прислушивался к тому, что она говорит.

– А ты все так и ходишь туда, к Като? – с ненавистью спросила мать. Туда – это значит в больницу, где лежит отец мужа. Борясь с очередным приступом сонливости, я легонько кивнула.

– Тебе тоже тяжело, – заметила мать, очищая от шкурки мандарин.

Вчера ночью подработки не было, и я смогла крепко поспать. И сын, и дочь, хотя и поздно, но вернулись домой и утром, я надеюсь, в обычное время отправились на учебу. В первой половине дня я сложила летние вещи и вместо них достала зимние. Погладила белые офисные рубашки мужа, повесила сушиться дома постиранную одежду и стала собираться. Только я достала велосипед, приехал почтальон на мотоцикле, я взяла у него почту и положила в сумку.

Все десять минут поездки на велосипеде я думала, что взять на обед. Вчера дочка неожиданно съела рис, так что я не смогла сделать о-нигири. Может, поесть собы в стоячке на вокзале? Но нужно поторопиться – времени нет. Это даже не пригород, а деревня: пропустишь днем электричку, придется ждать около тридцати минут.

Сегодня – день, когда я еду “туда, к Като”. Отец мужа уже четыре года лежит в больнице. Изначально у него случился, кажется, приступ стенокардии, но стоило ему госпитализироваться, как моментально развилась деменция. После целой череды возрастных болезней, одна за другой, врачи решили, что он долго не протянет, но вопреки прогнозам он до сих пор жив. Он уже не узнает своих детей, в больнице лежит под полным уходом, так что в принципе можно к нему и не ездить, но просто платить деньги тоже не годится. Свекровь умерла очень давно, так что его дети и их жены по очереди ходят к нему. А так как я теперь домохозяйка, у которой нет маленьких детей и куча свободного времени, то я приезжаю чаще остальных. Вот и сегодня – один раз в пять дней – я пришла навестить свекра. В больницу, до которой добираться час на электричке и потом пятнадцать минут на автобусе.

Когда я приехала на вокзал, электричка уже отходила, так что я купила булку с якисобой в хлебном, взяла билет на самую короткую зону, вбежала на платформу и запрыгнула в поезд. В вагоне было пусто, я села у освещенного окна и грелась на солнышке. Ела булку с якисобой и смотрела в окно на пролетающие мимо пейзажи. Пила чай из термоса, взяла оставленную кем-то газету с сетчатой полки и просмотрела ее по диагонали. Внезапно мне захотелось спать, но я шлепнула себя по щеке, чтобы не уснуть, потому что однажды я так проехала свою остановку аж до следующей префектуры.

Кстати, я вспомнила о почте, которую получила перед выходом из дома, и достала письма из сумки. В основном рекламная рассылка. Объявление о распродаже в универмаге, оповещение о переезде для мужа от кого-то незнакомого, открытка с рассказом о новых фильмах из видеопроката для сына. Я открыла счет от телефонной компании “Эн Ти Ти”, и сон как рукой сняло. Примерно сорок тысяч иен.

– Это что за…?

Я неосознанно повторяла эти слова, вновь и вновь рассматривая счет. Я подумала, что это какая-то ошибка – ведь в прошлом месяце еле на пять тысяч набралось. Тут я вспомнила, что сын недавно купил компьютер. Он подсоединил его к телефонной сети – может, в этом дело? Вернусь – надо его расспросить хорошенько. Нам столько не оплатить. Надо успеть снять все деньги с банковского счета, откуда списываются расходы за коммуналку.

Я думала о семейных финансах, пока вокруг менялись пейзажи рисовых полей и гор. Мы потратили почти все накопления на покупку квартиры, осталось только так, для временного успокоения. Сейчас я понимала, что, когда муж работал на прежнем месте, мы жили богато. Я особо не роскошествовала, но у детей были и одежда, и игрушки не хуже, чем у других. Они могли ходить в кружки и в вечернюю школу.

Но сейчас зарплаты мужа, которая уменьшилась вдвое, и моего заработка еле хватает на поддержание семьи. Каждый месяц сто пятьдесят тысяч иен уходит на ипотеку. Мужу на расходы – двадцать тысяч иен. Сыну – десять тысяч, дочери – пять. Электричество и отопление – тридцать тысяч. На еду – тридцать пять, страхование жизни мужа – еще двадцать. Мы частично оплачиваем больницу свекра, а есть еще всякие другие мелкие расходы – тоже не шутки. На всем, на чем можно сэкономить, мы экономим. В декабре нужно выплатить около четырехсот тысяч иен – вот и все наши сбережения.

Вагон покачивался, а я сидела и думала, до чего же заурядная у меня жизнь. С того момента, как мы поженились, у мужа стабильно росла зарплата, но я и представить себе не могла, что все сложится таким образом, что муж попадет под реструктуризацию, что мне придется поспешно искать подработку. Я не читаю книг, я не знаю про войны в далеких странах. Единственно, что связывает меня с внешним миром, так это телевизор и журналы, но теперь у меня нет времени даже на телевизор. Я переживаю по поводу детей, мужа и матери; я хочу денег и времени на сон – все очень банально.

Пока я об этом думала, поезд прибыл в место назначения. Я вышла из него и, вместо того чтобы сразу пройти через турникеты, села на скамейку. На такой, деревенской станции люди сразу уходят. Работников железных дорог тоже не было видно. Выждав момент, я встала и подошла к краю платформы. Протянула руки к ограждению, которое было немного выше моего роста, и, не обращая внимания на задравшуюся юбку, быстро перелезла через него на обратную сторону станции. Глаза мужчины, стоявшего на противоположной платформе, округлились, но я невозмутимо быстрым шагом дошла до остановки и села в только что подошедший автобус до больницы. Так я сэкономила деньги на проезд обратно.

Когда я приехала в больницу, свекр полусидел на кровати, как обычно – в прострации.

“Добрый день”, – сказала я. “Добрый день”, – ответил он мне. “Как ваши дела?” – спросила я. Он ответил: “Как ваши дела?” Я сказала: “Похолодало, правда?” Он ответил: “Похолодало, правда?” Свекр, как попугай, повторял то, что ему говорили. Мимо прошла молодая медсестра и обратилась к нему бодрым голосом:

– Дедуля, у вас последнее время такой аппетит хороший.

Я улыбнулась, похлопав свекра по колену через одеяло.

Я вернулась из больницы на вокзал, заехала в супермаркет за покупками, а когда вышла, стал накрапывать дождь. Сегодня вечером я работаю – не повезло. Время около семи, муж, может быть, уже дома. Я позвонила домой из автомата. Неожиданно к телефону подошел сын.

– Сюити, послушай, – я невольно повысила голос.

– Что, ма-ам? – насмешливо ответил он.

– Ты знаешь, что в этом месяце нам за телефон начислили сорок тысяч? Это, наверное, из-за твоего компьютера? Я столько заплатить не могу. Оплачивай сам.

– Что? Я? Это же Хина вечно трепалась по телефону.

– А кто еще, кроме тебя? Хина в отличие от тебя за свой сотовый деньги платит. Отец пришел?

Среди вечерней суматохи в супермаркете я без умолку задавала вопросы в телефонную трубку. Но ответа не было.

– Ты слышишь меня? Ты или отец, неважно кто, поставьте варить рис.

Я наоралась вдоволь и бросила трубку. Подумала, достаточно ли я рассердилась, положила в корзинку велосипеда дайкон и молоко по распродаже и поехала домой.

Когда я вернулась, муж лежал на диване и читал вечернюю газету. В пижаме. Похоже, он уже принял ванну и пил пиво в теплой комнате. Я хотела было рассердиться, но сдержалась. “Привет”, – буднично сказал муж.

– А где Сюити?

– Ушел куда-то. Рис я приготовил.

Значит, он передал мои слова, а сам сбежал. Я посмотрела на настенные часы: около восьми. Муж читал вечернюю газету при включенном телевизоре. Я заглянула на кухню, из рисоварки шел пар, но и только. Ну, для кого-то и кнопку рисоварки нажать – достижение, сказала я себе.

Муж – не глава семьи, он мягкий, даже робкий. Поэтому он делает то, о чем я его прошу, но на большее не способен. Наверное, поэтому и попал под реструктуризацию, подумала я. Но вслух об этом, конечно, не сказала. Потому что этот недостаток – его достоинство. Правда, когда стало известно, что его переводят в другую компанию, он так сильно огорчился, что из него слова было не вытащить. Он не то чтобы дулся, а напротив, был крайне потрясен. И все равно каждый день он вставал в шесть утра и выгонял себя на работу.

Однажды муж сказал, что хорошей столовой для сотрудников, как на прежней работе, здесь нет, а есть в кафе накладно, и я стала готовить ему бэнто. Теперь муж стал гораздо бодрее. Ему осталось только перестать смотреть куда-то с отсутствующим видом и иногда готовить, когда я занята.

Я нарочно шумно стала доставать купленные продукты и громко резать соленья, но муж, похоже, ни о чем не догадывался. “Все готово”, – крикнула я. Муж подошел и сел за стол. Начинать разговор самой мне не хотелось, поэтому я стала молча есть.

– Ты сегодня ездила к отцу, да?

Ну, хотя бы это помнит. Я решила не говорить гадостей, а улыбнулась ему:

– Он был в хорошем расположении духа. Последнее время вроде бы неплохо себя чувствует.

– Вот как? Нехорошо получается. В следующие выходные я тоже загляну к нему.

Мы улыбнулись друг другу, и напряжение улетучилось. Я хотела высказать ему все, потребовать, чтобы он уделял время и домашним делам, и детям, но стоит мне заговорить с ним, как желание сердиться пропадает. “Что ж”, – сказала я и встала. Почти девять. Времени принять ванну перед работой не оставалось.

– Я помою посуду, – сказал муж, надев резиновые перчатки и взяв губку. Я удивилась: до сих пор сам он ни разу не проявлял инициативы.

– Спасибо. Значит, можно на тебя полагаться?

– Сегодня идет дождь. Не надрывайся – поезжай на автобусе, – добавил муж с улыбкой. Я еще раз сказала “спасибо”, улыбаясь ему в ответ. В его стиле не знать, что ночью автобусы уже не ходят.

Я надела виниловый дождевик, взяла зонт и села на велосипед. И все равно я приехала в магазин мокрая с головы до пят. Все-таки плащ из минимаркета не годится, подумала я, вполглаза посмотрев на настоящий непромокаемый плащ охранника парковки. Может, такой можно взять в аренду? К тому же из-за дождя я потратила больше времени на дорогу, и когда вставила карточку, загорелись красные цифры: опоздание на тридцать секунд. Только подумала, что теперь прощай десять тысяч иен, и на меня навалилась слабость.

– О, Катрин, ты вся мокрая, – громко закричала одна из девушек, как только я открыла дверь раздевалки. Интересно, что это за Катрин.

– Добрый вечер.

– Да какой добрый! Переодеться есть во что? – спросила девчонка с серебристыми волосами. Я покачала головой, она открыла ящик, достала из него свитшот и передала мне. С другой стороны кто-то бросил мне полотенце. Оно попало в лицо и упало на пол. Я скользнула в угол раздевалки, разделась и надела одолженный свитшот с узором из цветов гибискуса.

Когда я вышла в торговый зал, менеджер Саори пристально посмотрела на меня и произнесла: “Опаздываешь”.

– Извините за опоздание.

– У тебя что, зонтика нет?

– Есть. Но я на велосипеде приехала.

С полотенцем на голове я включила кассу. Покупатель грубо поставил корзину на прилавок с таким видом, будто ему надоело меня ждать. Спиной я ощутила взгляд Саори со стороны кассы. Я слегка разозлилась и сказала: “Спасибо за покупку”, громче, чем обычно. Как только в магазине стало свободно, снова подошел Хамадзаки, чтобы, как обычно, поприкалываться надо мной.

– Сегодня ты опять в модном молодежном прикиде, Катрин.

От этого прозвища, которое мгновенно прилипло ко мне, я горько улыбнулась.

– Мне Мариан одолжила. Я вся промокла под дождем, – сказала я, вспомнив, что свитшот одолжила мне Марико Андо.

– Тебе идет. У тебя, Като, бэби-фейс. В такой одежде ты кажешься даже моложе, чем моя жена.

Меня же больше интересовали не слова Хамадзаки, а зимняя пижама в контейнере напротив моей кассы. Фланелевая мужская пижама, которая раньше стоила тридцать тысяч иен. Красивые пижамы распродали, а оставшиеся выставили в контейнере по цене около двух тысяч, да и осталось только несколько комплектов. Зимняя пижама мужа уже старая, и мне очень хотелось купить эту.

– Хамадзаки, а вещи из контейнера можно купить со скидкой для сотрудников?

– А? Да. Все что угодно, со скидкой в двадцать процентов.

– Хочу пижаму мужу купить. Могу тебя попросить?

Для тех, кто не входил в штат, эта скидка не действовала, и если кто-то хотел что-то купить, то просил постоянных сотрудников.

– Конечно, можно. Но, Като, ты действительно – все в семью. Такая счастливая, даже завидно.

Для меня в его словах таился какой-то двойной смысл, и я немного раскаялась, что не попросила вместо него Саори.

От одной лишь мысли о том, как я обратно поеду в дождь на велосипеде, на душе делалось тяжко. Правда, ехать было не так тоскливо, как сюда: дома меня ждали теплая ванна и одеяло. Я снова надела промокший плащ, вышла через служебный вход, добежала до парковки, в углу которой стояли велосипеды, но моего не было. Сколько я ни искала свой кирпичный велосипед среди велосипедов покупателей, сотрудников и просто брошенных – безрезультатно.

Ой, точно, я так спешила, что забыла закрыть его на замок. Я вспомнила, что оставила зонтик в корзинке, и тяжело вздохнула. С самой молодости я езжу на велосипедах, и их у меня воровали не раз. Но чтобы в такой дождливый день…

Вряд ли он где-то рядом, думала я, но все равно решила проверить окрестности. Сделала один круг, не смогла успокоиться и пошла по второму. Охранник парковки заканчивал работу ровно в два, так что его уже не было. На третьем круге я заметила, как кто-то вышел из хода для погрузки. Это был Хамадзаки. Он подбежал ко мне и схватил за плечи:

– Като, что случилось? Почему ты плачешь?

– Что?

Пока он мне не сказал, я и не замечала, что плачу.

– Похоже, у меня украли и велосипед, и зонт.

– Не может быть! Ты хорошенько поискала?

Прежде чем я успела ответить, Хамадзаки бросился к велосипедной стоянке. Я поспешила за ним.

– Какой у тебя велосипед? С корзинкой, как у домохозяек? А фамилия твоя на нем написана?

– И имя с фамилией, и адрес краской. Он красно-коричневого цвета, с корзинкой… Я здесь уже все обыскала.

Хамадзаки, даже не посмотрев в мою сторону, начал с грохотом двигать стоявшие велосипеды. Не слушая, как я прошу его остановиться, он бросил: “Жди меня здесь”, и побежал куда-то. Я осталась стоять одна под козырьком склада. Хамадзаки казался мне героем телесериала: хороший парень, в котором есть что-то подозрительное. Ну, если велосипеда нет, значит, придется бросить поиски и пойти домой пешком. Тогда зачем здесь стоять? Я как можно скорее хотела оказаться дома. От холода я перестала чувствовать кончики пальцев.

– Все-таки нет его. Я посмотрел около минимаркета и видеопроката.

Я прождала его около пятнадцати минут и промерзла до мозга костей. Хотела было зайти обратно в магазин, но подумала, что это нехорошо по отношению к Хамадзаки, который разыскивал мой велосипед под дождем.

– Спасибо большое. Я пойду пешком.

– Так у тебя и зонтика нет. Подожди еще немного, я подвезу тебя на машине.

Я не могла ничего ответить. Будь я на десять лет моложе, я бы сразу же отказалась. Но я женщина средних лет, у которой сын – студент. Не думаю, что со мной что-то произойдет. К тому же я так устала, что мне просто больше всего хотелось куда-нибудь сесть. Но на всякий случай я подготовила компромиссный план.

– А ты не мог бы одолжить мне зонт?

– Конечно, могу. Но я через десять минут закончу. Может, подождешь меня в машине? Я тебя провожу. Так же лучше.

Мне стало лень настаивать на своем, и я кивнула. Хамадзаки погремел ключами, которые всегда висели у него на поясе, и открыл пассажирскую дверь. Я без кокетства сразу же уселась. В автомобилях я разбираюсь плохо. У Хамадзаки была белая японская машина, которая выглядела весьма представительно, но совсем не подходила ему, похожему на ребенка. Внутри валялись кассеты с музыкой для детей и игрушки – это внушало спокойствие. Он действительно вернулся через десять минут и завел двигатель. Я назвала адрес, и он засмеялся: “Как близко, оказывается”. Он так открыто улыбался, что я подумала: “Может, он на самом деле хороший человек”, и мне стало перед ним как-то стыдно.

Машина ехала по автостраде под шум дворников. В каплях дождя на окнах мелькали огни патинко и торговых автоматов, мимо которых я всегда проезжала. Дорога, по которой я ехала, изо всех сил крутя педали, изменилась в мгновение ока. Машина остановилась на перекрестке на красный сигнал светофора. Автомобилей на перекрестке не было. Через несколько светофоров показался семейный ресторан. Мой дом за ним, направо.

– Завтра тоже в полшестого вставать? – спросил Хамадзаки, который до этого подпевал радио.

– Да. Но завтра впервые за долгое время у меня нет никаких дел, так что, как муж уйдет, я посплю, – ответила я как можно более бодро. Молчать с человеком, который согласился тебя подвезти, тоже не дело.

– Да-а? Здорово. Может, тогда пойдем выпьем чаю где-нибудь?

Я ожидала такого, и это меня совсем не удивило.

– Спасибо, что подбросил. Но я все-таки немного устала, – честно сказала я. Загорелся зеленый свет, и Хамадзаки резко нажал на газ. От внезапной скорости меня вжало в сиденье. Хамадзаки усмехался, и у меня похолодела спина. Я прижала к груди сумку, в которой лежала пижама для мужа.

– Давай покатаемся? – сказал Хамадзаки, не смотря на меня. Все разворачивалось так, как я и ожидала, и это одновременно пугало и разочаровывало. Как дешево. Этот парень явно насмотрелся плохих телесериалов. Я молчала. Он проигнорировал перекресток, на котором, как я говорила, нужно повернуть, и поехал прямо. Показался указатель въезда на скоростное шоссе. Вокруг стало появляться все больше лав-отелей. Я вдруг подумала, что дочь могла попасть в такую же ситуацию, и заволновалась о ней, хотя сейчас явно было не до этого.

– Не волнуйся, до полшестого вернешься домой, – воодушевленно произнес Хамадзаки. Видимо, он обрадовался отсутствию сопротивления с моей стороны. Я слегка улыбнулась ему. Неужели это происходит со мной? – подумала я, охваченная странным чувством. Субъективно говоря, я тетка-домохозяйка средних лет, а если посмотреть со стороны, то именно поэтому я – легкая нажива. Я впервые задумалась об этом. Ни минуты не сомневаясь, он заехал в один из отелей.

– Ты здесь часто бываешь? – спросила я, расстегнув ремень безопасности.

– Ну, не очень как бы.

Что за “как бы”? – проговорила я про себя, открыла дверь и вышла из машины. Конечно, я нервничала. Хамадзаки пошел вперед по направлению ко входу. Я была благодарна уже за то, что он не тащил меня за руку и не лез целоваться. В принципе Хама не производил впечатление опасного парня. Просто бабник.

Я незаметно достала из кармана портативную сигнализацию и дернула за шнурок. По темной парковке пронесся сигнал тревоги. Хамадзаки, видно, не понял, что это, и стал беспокойно озираться.

Сотрудник отеля уже открывал дверь. Вскоре он подбежал к нам. Я ткнула пальцем в Хамадзаки и четко сказала: “Он насильно привез меня сюда”.

В результате я всю ночь не сомкнула глаз, но как ни в чем не бывало приготовила мужу завтрак и бэнто. Как только я проводила его, мгновенно легла под одеяло, не раздеваясь и желая как следует выспаться. Но в десять утра меня разбудил звонок матери.

– Ты чего, спала что ли? Хорошая у тебя жизнь, – пробурчала мать, услышав мой заспанный голос. – Ты сегодня ко мне не собираешься?

– А, прости. Я что-то устала. Приеду к тебе завтра, – сказала я и уже собиралась было положить трубку, как услышала всхлипы.

– Кто, кроме тебя, выслушает меня? Ты тоже решила меня бросить? – предъявила она мне, и ее голос перемежался рыданиями. “Вот, опять”, – подумала я и потерла висок. В первый раз я испугалась и бросилась к ней, успокаивая ее изо всех сил: “Это не так!” Но сейчас я уже сбилась со счету. Нехорошо так о матери, но чем больше она это говорит, тем сильнее мне хочется ее бросить.

Мать, как всегда, жаловалась: “отец всегда делал, что хотел, да и умер, никого не спросив, оставил меня одну-одинешеньку, а я о нем заботилась, на работу даже не выходила ни разу, никаких подруг не завела. Что мне дальше делать? Я не знаю”.

– Хорошо, переезжай к нам?

– Да не хочу я в вашу крошечную квартирку! Говорю же тебе, не в том я возрасте, чтобы в тесноте ютиться. – У нее всегда был один ответ. Мне уже стало ясно: она успокоится, только если сказать: “Все, я еду к тебе”. А когда примчишься к ней, она как ни в чем не бывало нальет чаю со словами: “Да что ты приехала, и не надо было вовсе”.

Неужели я тоже когда-нибудь такой стану? Буду навязывать исковерканную любовь и привязанность собственной дочери? Я пыталась представить свое будущее, прижав трубку к уху, а свободной правой рукой собирая волосы с пола. Думаю, нельзя отрицать вероятности того, что так и будет. Во мне перемешались ненависть, страх и сострадание, но я понимала, что испытываю какие-то другие чувства к матери. Близкие к тем, которые я испытываю к чужим. Ситуацию я понимаю. Что творится у нее на душе – тоже. Но со мной будто это не связано. Может, что-то похожее я ощущаю по отношению к Хамадзаки. Понимаю, он ищет секса на стороне. Понимаю, он решил, что со мной, небогатой жизненным опытом, это проще простого. Понимаю, его заботливость не была показной. Но от его навязчивости становится грустно.

– Ну ладно, пока. Ко мне доставка приехала, – схитрила я и положила трубку. Мать могла позвонить снова, так что я выдернула телефонный провод. Мне хотелось поспать хотя бы еще чуть-чуть.

Я легла на диван и, когда закрыла глаза, провалилась в сон. За окнами стоял теплый осенний день, на балконе дома напротив сушилось белоснежное белье. Мне тоже нужно постирать и развесить одежду, ведь завтра буду занята, а еще и пропылесосить бы не мешало, думала я, но тело мое не двигалось.

При этом я пребывала в очень счастливом расположении духа. Лежать и дремать на утреннем солнышке в рабочий день – вот в чем очарование жизни домохозяйки. Слезы и всхлипы матери мгновенно оказались где-то далеко, и передо мной возникло вчерашнее лицо Хамадзаки.

Открытый рот лежавшего на асфальте Хамы, омерзительное гудение портативной сигнализации. Его схватил за кисть сотрудник отеля, щуплый мужчина лет шестидесяти. Хамадзаки громко вскрикнул. Наверное, мужчина занимался айкидо. Потом я узнала, что это был владелец.

– Только не звони в полицию. Я не хотел причинить тебе вреда. Ты молчала, вот я и подумал, что можно. – В глазах Хамадзаки показались слезы, он упал на колени: “Меня могут уволить. Я этого не переживу”.

Владелец гостиницы сказал: “Давай вызовем полицию: от таких парней одна беда”. Но я устала, и мне не хотелось скандала, к тому же от шумихи у меня бы тоже начались проблемы – пришлось бы, например, бросить работу, поэтому я решила не заявлять об этом. Я не знала, кто он на самом деле: простой бабник или безумный маньяк-извращенец. Но страшно мне не было, да и бросать работу не хотелось.

А сын и дочь вчера опять не ночевали дома. Про сына я думала: пусть уже куда-нибудь съедет. А вот о дочери не могла не беспокоиться. Что если она попадет в такую же ситуацию? Я не знала, что портативная сигнализация может быть настолько эффективной. Надо и Хине купить.

На этом месте сон окончательно одолел меня, и я почувствовала, как сознание куда-то улетучивается. И только я заснула, как внезапно меня кто-то затряс.

– Мам, проснись.

– Отстань, – сказала я на автомате, но все-таки открыла глаза. На меня обескураженно смотрела Хина. У двери в комнату стояла молодая женщина. На мгновение мне показалось, что это ее учительница. Я встала, пытаясь отогнать остатки сна от тела и мозга. Незнакомая женщина склонила голову. Одета хорошо, с виду серьезная, ничего необычного. Кажется, я где-то ее видела, но вспомнить где не могла.

– Простите, что беспокою вас, несмотря на вашу занятость.

– Что вы! Как видите, у меня дневной сон.

– Я звонила тебе, но ты не подходила. Хорошо ты, мамуля, устроилась, – как всегда нагло заметила дочь. Пока я пыталась сообразить, что к чему, женщина легонько подтолкнула дочь в спину, и та кивнула.

– Мам, есть разговор.

– Значит, получается, ты вчера опять не ночевала?

– Я с сегодняшнего дня уезжаю из дома.

– Что?

– Ты, наверное, думаешь, что я эгоистка, но я хочу закончить старшую школу, осталось совсем немного. И до тех пор, пока я не смогу сама снимать жилье, я решила, что поживу у Итакуры-сан.

Дочь смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда и ожидая моего ответа. Я растерянно встала.

– Ты о чем вообще?

– Мама, не переживайте – сказала незнакомка, а я вздернула головой.

– Я вам не мама. Не говорите ерунды.

– Это не ерунда. Мам, послушай внимательно. Я сейчас все объясню.

– Что ты мне объяснишь? Не слишком ли много ты на себя берешь? Ты хоть понимаешь, как мы за тебя переживаем?

Я распалялась все сильнее, но внутри сидела еще одна, хладнокровная я. Она расчетливо думала: вот сейчас нужно рассердиться. Нельзя быть всепонимающей матерью.

– Я же говорю, прекрати переживать!

Дочь, как можно было предположить, повысила голос в ответ на мои эмоциональные высказывания.

– Мне невыносимо тут. Вы с папой добрые, и я благодарна вам, что могу учиться в школе. Но меня такая тоска охватывает, когда я сюда возвращаюсь. Не хочу видеть тебя, мама. Меня все бесит

– Хина, – возразила незнакомка, но дочь не унималась.

– Я не хочу быть такой, как ты. Хочу стать свободной, начать работать как можно раньше. Я ненавижу то, как ты живешь.

Ее лицо исказилось в плаче – совсем как в детстве. Она боялась оставаться одна, и стоило мне ненадолго тогда выйти в магазин, капризничала и плакала, что мама ее бросила.

Дочь вытерла слезы, бросила: “Я еще вернусь”, – и выбежала из комнаты, со всей силы хлопнув входной дверью. В комнате остались мы с незнакомой женщиной. Кажется, она подозревала подобное развитие событий. Сохраняя спокойствие, она извинилась и склонила голову. Хина сказала, что ее фамилия Итакура. И тут я наконец вспомнила, кто она.

Итакура была новенькой медсестрой в больнице, куда положили Хину с приступом аппендицита, когда она училась в средней школе. Несмотря на разницу в возрасте, они подружились и после выписки Хины стали переписываться.

Нацуми Итакура, двадцать пять лет. По ее словам, сейчас она работала в университетской больнице в центре города. Несколько раз после выписки дочь была у нее в гостях, но, как она сказала, близко они не дружили. Но где-то с год назад Хина пришла к ней за советом и сказала, что хочет бросить школу и устроиться на работу. К тому моменту дочь накопила триста тысяч иен из карманных денег и после подработок. Она хотела уйти из дома, снять квартиру и попросила Итакуру быть ее гарантом.

Но Итакура долго не соглашалась, за что я поблагодарила ее. А она смутилась, как свойственно молодым девушкам, и замахала руками: “Что вы, что вы”.

– Я сказала ей: “Потерпи, закончи школу, устройся на постоянную работу и тогда объяснишь все родителям”. Я говорила ей это не потому, что у меня какие-то высокие моральные принципы, или потому, что я такая добрая. Мне просто было страшно взять на себя ответственность, мало ли что.

Этим летом дочь стала реже ночевать дома. Могла не появляться по два-три дня подряд. Оказывается, иногда оставалась у Итакуры, иногда у одноклассниц, иногда ночевала в манга-кафе.

– Я ей, в общем-то, чужой человек, но и то стала беспокоиться. Хотя и понимала, что не мое это дело, – сказала Итакура извиняющимся тоном.

Дочь была на грани отчаяния, собиралась бросить школу и съехаться с нелюбимым парнем, чтобы уйти из дома. Видеть этого Итакура не могла и предложила Хине пожить у нее при условии, что она закончит школу и не будет ночевать где-то еще.

– Но как бы вы ни были добры, все-таки для вас это…

Она же абсолютно чужой человек. Как можно пользоваться ее добротой?

– Ничего страшного. У меня часто ночные смены, и я редко бываю дома. К тому же я бы отказала ей, если бы она была мне так неприятна.

Несмотря на диван, мы почему-то сидели по-японски на ковре.

– Но я тоже не могу так сразу… Нужно посоветоваться с мужем.

– Конечно. Но начиная с сегодняшнего вечера Хина будет каждую ночь оставаться у меня, так что не переживайте. Извините за наглость, но кажется, Хине тяжело видеть, как вы беспокоитесь.

Итакура дала мне свой номер телефона и номер телефона больницы, где она работала, а также номера книжного магазина и хлебозавода, где подрабатывала Хина. Вечером по будням она работала в книжном, а по воскресеньям целый день на хлебозаводе. После окончания школы она собиралась сконцентрироваться только на книжном и стать штатным сотрудником.

После того как Итакура ушла, я продолжала в прострации сидеть на полу, пока не стемнело. Я-то думала, что она решила ненадолго “сменить обстановку”, как сейчас модно, а оказывается, у Хины были четкие планы на самостоятельное будущее. Раз она даже попросила дать ей закончить школу, значит, хочет встать на рельсы как можно скорее. Нехорошо так думать, но, может, ей лучше бросить школу. Тогда у меня был бы повод оставить ее дома до того, как она “сдаст экзамены в институт” или “найдет нормальную работу”.

До выпуска осталось меньше шести месяцев. Получается, я так сильно давила на нее, что она не смогла бы вытерпеть эти полгода? До сих пор мы спокойно жили на зарплату мужа, но теперь она уменьшилась, и мне срочно пришлось устраиваться на подработку в оптовый магазин по соседству. Может, дочери не по нраву наша бедная жизнь? Как ни посмотри, такую работу иначе как экстренной временной мерой не назовешь. Когда зарплата мужа придет в норму, а на детей перестанут уходить деньги, я, разумеется, брошу подработку. Может, Хина об этом догадывается? Может, она увидела, как я неохотно езжу к матери и навещаю свекра?

Так я рассуждала, загоняя себя, и тут нить моего рассуждения порвалась. Силы покинули меня, и я легла на ковер. Кажется, я впервые поняла, что чувствовал муж, когда его сократили. Что я сделала не так? Не знаю. Я старалась, чтобы все было на лучшем уровне. Но сама попала под сокращение из жизни дочери.

В комнате вдруг зажегся свет. Сверху на меня с удивлением смотрел сын.

– Ты что тут уснула? Не пугай меня.

Не вставая с пола, я посмотрела на часы. Скоро должен был вернуться муж.

– Сюити, – остановила я сына, который собирался уйти к себе.

– Чего тебе? Если ты про телефон, то я заплачу, когда деньги за работу придут. Только мы едем с клубом на сборы, и потом, я обещал купить сноуборд у приятеля. Может, вычтете из подарка на Новый год?

Я удивилась, что он, как маленький ребенок, до сих пор ждет деньги на Новый год, и медленно поднялась.

– У меня вчера на работе велосипед украли.

– Да-а? – равнодушно спросил сын.

– Можно я возьму твой горный ездить на работу?

– Ну, возьми…

– Ведь вообще-то это я его тебе купила. Ты уж извини, теперь я на нем ездить буду. Так что не катайся без спросу.

– Ну-у. Ты же мне его на поступление в универ подарила. Ничего себе заявочки.

Сын повысил голос. Я подошла к нему, сжала руку в кулак и изо всей силы ударила его по голове. Сын, которого никогда до этого не били ни я, ни отец, ни, вероятно, кто-то другой, опешил, молча оперся руками о стену и заморгал.

– Больше я не буду платить за твою учебу. У нас таких денег нет. Хочешь учиться – заработай сам.

Я стояла на кухне и промывала рис. Сын жалобно спросил, как будто не мог до конца поверить моим словам: “Мама?”

Удивительное ощущение – мое тело наливалось силой. Оказывается, ударить человека – это приятно. А я и не знала.

На следующее утро я проснулась в полшестого, сделала три бэнто и проводила мужа на работу. Утром я, как обычно, занялась стиркой и уборкой. В полдень вышла из дома, чтобы навестить мать. Поначалу было страшновато ехать на горном велосипеде, сильно наклонившись вперед, но я быстро привыкла, и крутить педали было даже приятно. Он был такой легкий и быстрый, что я даже удивилась, почему я долгие годы ездила на велосипеде с корзинкой для домохозяек. Вещи в него не положишь, но можно сложить их в рюкзак и повесить его за спину. Я доехала до дома матери всего за двадцать три минуты.

Мать будто забыла вчерашнее и вела себя как обычно, а я поддакивала ей невпопад, борясь со сном. Наверное, отец привык делать то же самое.

Вечером я зашла за покупками, вернулась домой, приготовила мужу ужин, приняла ванну и отправилась на работу. Сын крепко спал как ни в чем не бывало, а потом незаметно куда-то исчез. Но горный велосипед остался на стоянке. Может, Сюити хоть немного одумался.

Рассекая вечерний ветер, я мчалась по краю шоссе на полной скорости. Я боялась сбить пешеходов, которые шли по тротуару. Настроение было отличное, я разогналась еще быстрее, тут что-то попало мне по лицу, и я поспешно затормозила. Я посмотрела наверх: рядом со святилищем бога Инари рос огромный дуб с желтыми листьями. Его ветви покачивались, листья падали вниз. Я смотрела на него, разинув рот, и на лицо мне опять спланировал лист. Я немного полюбовалась этой картиной, а потом снова принялась крутить педали. Ветер дул в лицо, но благодаря перчаткам и шапке, которые, как выяснилось, подарила дочери на день рождения Итакура, руки и уши у меня не мерзли.

Я приехала на работу, вернула в раздевалке Мариан ее свитшот, который я постирала, сказала: “Это тебе в знак благодарности”, и дала ей портативную сигнализацию. А она почему-то громко рассмеялась. Я вышла в торговый зал, и ко мне подбежал Хамадзаки с таким лицом, какое бывает у ребенка, который нашел мать. Сложив руки у лица, он повторял: “Прости”. Я хотела было засмеяться, но подумала, что не стоит терять бдительность, и резко кивнула.

– Ты сегодня рано, – бросила Саори из-за спины. Она стояла на кассе.

– Я забрала у сына горный велосипед, так что доехала быстро, – ответила я, считав штрихкод с именной таблички.

– А-а. У тебя есть сын? А сколько ему?

– Двадцать.

– О, надо же. А у меня никого нет. Хотя мы с тобой ровесницы, Махо-тян.

Она назвала меня по имени, и я повернулась к ней, решив, что она меня подкалывает, но Саори выглядела серьезной.

– Не помнишь? Мы с тобой учились вместе в восьмом классе. Я сразу тебя узнала. Ты такая же, как в детстве. Все делаешь по-своему.

Я разинула рот, изо всех сил перебирая страницы воспоминаний в поисках нужного.

– Простите. Вот оно как? Вернусь домой, посмотрю выпускной альбом.

– Да не надо. – Саори посмотрела вниз, едва сдерживаясь от смеха. Интересно, что смешного она вспомнила. Подошел покупатель, и я поспешила к кассе.

Интересно, а что я делала каждый день, когда училась в средней школе? Но работы в магазине было столько, что я никак не могла вспомнить. Куда я дела выпускной альбом, да и остался ли он у меня? Не знаю, не знаю.