Я никогда не мечтал открыть закусочную. И в мыслях такого не было, ровно до того, как я решил бросить работу в компании.

Всякий раз, когда я заканчиваю готовить, мою руки, переодеваюсь в чистую синюю рубашку-кимоно и передник и закуриваю, меня охватывают странные чувства. Старая стойка, стены и потолок с дешевой отделкой. Ровные ряды баночек с приправами и алюминиевых пепельниц. Через час тесную закусочную, в которой только двенадцать мест у стойки, заполнят постоянные клиенты и случайные прохожие, в помещении воцарятся шум и гам, запах дыма от сигарет и шашлычков, поджариваемых на углях.

Перед открытием я представляю себе события сегодняшнего вечера, и меня охватывает странная смесь дискомфорта и спокойствия. Я не должен жить так. Горечь тонким слоем откладывается у меня на сердце, а поверх нее – мягкое, щемящее удовлетворение и смирение. Чем-то похоже на кремовый пудинг, который я ем время от времени. Всякий раз мне приходит в голову такая дурацкая ассоциация.

Простенькие часы на стене показывали пять, и я встал, потушив сигарету. Одновременно открылась раздвижная дверь, и вошел парнишка, который подрабатывал у меня. Еще вчера он был блондином, а сегодня его голова стала ярко-розовой.

– Чего это ты? Сейчас мода такая?

– Добрый вечер.

– Ты похож на крашеного цыпленка, которых раньше на базарах продавали.

– Я голодный. Чего у нас сегодня поесть можно?

– Слушай, что я говорю. Есть острый тофу с мясом. Еще вчерашнее рагу осталось, можешь его взять.

Разговор не клеился. Я придержал короткие занавески-норэн с названием закусочной и открыл дверь. Розововолосый Такуро поставил гитару в кофре на стул, тут же направился к рисоварке и поднял крышку. Я вышел на улицу и посмотрел на небо. Из низких туч прямо сейчас готов был полить холодный дождь. Немного дождя бы не помешало – посетителей пришло бы побольше, но в дневном прогнозе погоды обещали снегопад. Я включил истрепанный электрический фонарь и вернулся в закусочную. На краю стойки Такуро с дикой скоростью поглощал тофу на рисе. Худющий, как спичка, а столько ест. То ли по молодости, то ли по бедности, то ли и то, и другое.

В пять минут шестого, как обычно, появился первый посетитель. Молчаливый дедуля, который, кажется, жил неподалеку. Он приходил практически каждый день сразу после открытия. Видимо, заглядывал сюда после бани – у него всегда с собой был таз, в котором лежали полотенце и бумажник. Даже летом он обходился без пива, но всегда просил два графинчика теплого саке и немного закусок, сидел с рассеянным видом часа два и уходил. Идеальный гость.

– Добро пожаловать. Холодно сегодня, да?

– Угу, вечером вроде снег обещают.

Банный дедушка занял другой край стойки и больше ничего не говорил. Такуро отнес гитару на склад, помыл за собой посуду, надел на футболку рубашку-кимоно, и тут стали постепенно появляться знакомые клиенты. В основном пожилые владельцы магазинчиков из торгового квартала или пенсионеры. Клерки, возвращавшиеся после работы, заходили после семи.

Открылась дверь, послышался женский голос: “Холодрыга”. Кто-то окликнул ее: “Привет, Суми-тян!” Я резал лук, не поднимая головы. Молчать было странно, поэтому я буркнул: “Добро пожаловать”, стараясь не смотреть на женщину.

– Уже снег пошел. Мадзима-сан, сделай мне сётю[16] с горячей водой.

Говорил же ей, не называй меня по фамилии. Я щелкнул языком от досады. Конечно, от “командир” меня начинает тошнить, но хотя бы “приятель”, “хозяин” или “дядя” на худой конец. Я молча разбавил сётю горячей водой из термопота и поставил бокал перед ней.

– Суми-тян, ты так легко одета. Тебе не холодно?

К ней тотчас же подсел зеленщик.

– Нет, я же молодая.

– Давай я тебе свитер куплю.

– Правда? Универмаг у вокзала до десяти работает, давай зайдем.

Сумиэ победоносно посмотрела на меня. Я взглянул на нее с укоризной, а она, не обращая на меня внимания, размяла палочками маринованную сливу в коктейле.

Она, с одной стороны, моя гостья, а с другой – не совсем. Потому что она сейчас живет у меня. Посетители, наверное, думают: “Что-то между ними есть”, но вряд ли им известно, что мы живем вместе. Мы c Такуро об этом не говорим, а как Сумиэ, не знаю. Но раз клиенты об этом не заикаются, значит, она молчит. Не потому, что она такая серьезная, а потому, что узнай они, что она – женщина хозяина, то перестанут с ней заигрывать, думал я.

Наступило время непостоянных клиентов, которые заходили внутрь, раздвигая короткие занавески-норэн. Мы с Такуро погрузились в хлопоты, и как раз в это время в закусочную зашли две случайные гостьи, которые выглядели робко. Явно не за выпивкой заглянули. Я намеренно проигнорировал их, и они окликнули Такуро, который жарил шашлычки недалеко от входа.

– Извините, нам сказали, что у вас тут по руке гадают…

Такуро, не говоря ни слова, показал подбородком на стойку в форме буквы “П”. Сумиэ весело болтала с зеленщиком. Только этого еще нам не хватало, подумал я и тихо сказал Сумиэ: “К тебе пришли”. Она подняла голову и помахала рукой двум топчущимся у входа посетительницам, похожим на офисных сотрудниц. “Сюда, сюда!” – позвала она их, как старая подруга, и проводила к единственному столику в глубине, не выпуская стакан из руки. Над столиком хранили приправы, палочки для еды и всякую всячину, так что обычных клиентов мы за него не сажали.

Сумиэ и посетительницы уселись друг напротив друг друга в этой тесноте. Она сама приняла у них заказ. Одна из женщин медленно протянула Сумиэ ладони. Было видно, что она напряжена. Она даже не сняла пальто и не прикоснулась к пиву, которое принес ей Такуро, только внимательно слушала то, что говорила ей Сумиэ. Вторая, похоже, пришла за компанию. Она пила пиво маленькими глотками, видимо, чувствуя себя неуютно.

– Хозяин, что это? – спросил клерк, который недавно стал захаживать сюда.

– Гадание по руке. В закусочной.

– О-о. Это ты ее нанял?

– Нет, она сама.

– И процент тебе не платит?

– Откуда. Она сама за гадание денег не берет.

Для меня и постоянных клиентов в этом уже не было ничего необыкновенного, а другие, наверное, удивлялись.

– Все эти гадания… Заливают, мол, ты выглядишь сильным, но на самом деле ранимый, – сказал клерк с отвращением.

– Просто развлечение. Как раньше приходили в закусочные люди с гитарой и начинали играть.

Услышав про гадание, люди делятся на две категории: одним интересно, другие выражают неприязнь. Я вообще-то тоже отношусь скорее ко вторым. Но в самом начале я упустил момент и не сказал: “Нечего заниматься в моей закусочной чем попало”. Вот так потихоньку все и пошло-поехало.

Через полчаса у женщины покатились слезы. Так бывало всегда, но непривычных посетителей это шокировало. Не то чтобы Сумиэ нарочно говорила что-то злое, от чего клиентки начинали плакать. Но, узнав о ней по сарафанному радио, они приходили сюда, чтобы им погадали, так что, наверное, у них были довольно серьезные проблемы, и какой бы мошенницей ни оказалась гадалка, открывшись перед ней, они в один миг чувствовали, как тяжелый груз свалился с их плеч. К тому же, как ни странно, гадать у Сумиэ получалось, да и советы она давала меткие. Учитель начальных классов, который иногда захаживал сюда, говорил: “Она умеет слушать людей”. Действительно ли? Я вот считал ее абсолютно неспособной услышать другого.

Две офисные работницы вышли из закусочной, заплатив за себя и за Сумиэ. Вместо оплаты услуг она просила клиентов покупать ей напитки. Сумиэ вернулась к стойке, держа тарелочку с закусками, к которым не притронулись женщины, и стала есть их как ни в чем ни бывало.

– А какие проблемы у твоих сегодняшних клиенток? – спросил зеленщик у Сумиэ. Лицо у него было красное.

– Понятное дело, что все проблемы девушек из-за любви. Ну и хватит об этом, пойдем лучше в универмаг Сэйю, а то закроется.

– Вот как. Ты не забыла.

Она быстро прикончила закуски, допила оставшееся саке и в прекрасном расположении духа вышла из закусочной вместе с зеленщиком. Другой постоянный клиент сказал, подшучивая: “Что, хозяин, спокойней стало”. Улыбаясь, я зыркнул на него – и он поспешно переключился на разговор со своим соседом.

В одиннадцать, когда закусочная закрывалась, Такуро живенько ушел, даже не прибравшись. Ничего не поделаешь, я нанял его ровно с пяти до одиннадцати вечера, без ранних выходов на работу и переработок. Хотя не могу сказать, что совсем на него не сердился. Я в одиночестве мыл посуду, когда услышал пьяный голос: “А вот и я”. Сумиэ вернулась. Она сняла бомбер, под ним оказался дешевенький свитер странно розового цвета.

– Купил мне.

– Да, к тому же ты с ним еще и выпила.

– Это мое дело.

– Бесплатный сыр, знаешь, где бывает?

– Ты чего это. Японский это сложно, – как ни в чем ни бывало заметила она, сняла свитер и зашла за стойку, оказавшись в одной футболке. Она отобрала у меня губку и принялась мыть посуду. Я не просил ее об этом, но, когда у нее было настроение, она помогала мне в закусочной. Иногда она готовила, а когда в рабочие часы мы с Такуро были в запаре, убирала тарелки и подносила заказы. Правда, она была девушкой с характером, так что могла и когда мы были заняты или когда Такуро не выходил на работу, взять и спокойно уйти с кем-нибудь из посетителей в другой ресторан, так что рассчитывать на нее не приходилось.

Я зажег сигарету, сел рядом, смотря на пьяную Сумиэ, которая мыла тарелки и стаканы, что-то напевая. Мы, конечно, были в помещении, но как она умудряется ходить в феврале в одной футболке? Такуро худющий, но и Сумиэ стройная, похожа на девочку-подростка. Ни груди, ни попы, ручки и ножки белые и тоненькие, как у куклы. Волосы она раньше красила, но корни уже сильно отросли, блеска нет, кончики секутся. Однако в этом есть какая-то своя грубая прелесть. Если бы при этом она была красоткой, то жизнь ее сложилась бы по-другому, думаю я, но не говорю об этом вслух. Она симпатичная, но на белом лице у нее веснушки, глаза узенькие, как ниточки, и расположены далековато друг от друга, рот выглядит то ли наивно, то ли вульгарно, в общем, большой. Но такие лица мужики любят. Красивые женщины безупречны. О ней же такого не скажешь. Она веселая, хорошо умеет обходиться с пьяными, и если бы занялась ресторанным бизнесом, то была бы хозяйкой успешного бара.

– Ты голодная? Еда еще осталась.

– Нет, зеленщик угостил меня жареным мясом.

– Слушай, я много раз тебе говорил…

– Я знаю, где бывает бесплатный сыр, да? Только с какой стати зеленщику меня насиловать или продавать кому-нибудь?

Я не это имею в виду, чуть не выскочило у меня, но я не стал говорить. Вряд ли у нее есть представления о приличиях, да и у меня нет права этого требовать.

Я молча помыл пол и туалет, а когда я закончил, она убрала все за стойку, и мы вместе вышли на улицу. На асфальте тонким слоем лежал снег, с неба шел ледяной дождь со снегом. “Холодрыга”, – сказала она и обхватила обеими руками мою руку, а я раскрыл зонт. Сколько бы мы этого ни скрывали, но когда-нибудь наступит день, и посетители узнают, что мы живем вместе. Мне в общем-то все равно, но сложно работать, когда среди клиентов твоя женщина. Я недавно говорил ей, что было бы хорошо, если бы она у меня подрабатывала, но она отказалась не задумываясь. Извини, говорит, но работа – это не про меня. “Будешь командовать – я уйду”, – сказала она нежно, скорее не угрожая, а сочувствуя.

Мы пришли домой – всего десять минут пешком. Она включила керосиновый обогреватель и плиту на кухне, поставила чайник, запустила газовый обогрев для ванны. Только я подумал, что она включила все источники тепла в квартире, как она также сняла свой бомбер и свитер, купленный в универмаге, а также носки и джинсы. Неужели она не чувствует холода?

В одной футболке она собиралась налить чай, а я инстинктивно протянул руку к ее спине. Обняв ее, я ощутил ее сухой запах. Она улыбнулась, повернулась ко мне и прикоснулась губами к моим губам. В одно мгновение я почувствовал, как откликается нижняя часть моего тела. Что я делаю? Ведь я так много натерпелся от женщин. Я просунул руку под подол ее футболки и расстегнул лифчик, купленный мною. Я обхватил ладонью ее маленькую грудь, а она рассмеялась. Кто она? Что я делаю? Я опять почувствовал карамельный привкус в глубине души и принял ее в свои объятья.

Сумиэ появилась в закусочной где-то около полугода назад, ровно через два года после открытия. Если раньше я еле-еле сводил концы с концами, выплачивая зарплату Такуро, то теперь все начинало налаживаться, ежемесячная выручка поднялась до двух миллионов иен с лишним, и я мог вздохнуть спокойно.

Она пришла вдвоем с каким-то мужиком. Оба с выкрашенными в каштановый волосами, в майках, шортах и шлепках. Они липли друг к другу, ни на кого не обращая внимания. “Хулиганы какие-то”, – подумал я. Они несколько раз приходили выпить, потом пропали, и я уже решил, что они больше не появятся, пока однажды вдруг Сумиэ не пришла одна. Левая часть ее лица слегка опухла, под глазом виднелся синяк, желтый у краев. Кто-то из постоянных клиентов спросил ее, что случилось. А она беззаботно ответила: “Он сказал мне: «Я переезжаю, поехали с мной». Я отказалась, а он меня избил”.

Честно говоря, я тогда подумал: “Вот засада”. К тому же я и без этого не люблю общаться с посетительницами женского пола. А тут еще такая женщина с прошлым, не очень хорошая гостья. Однако вопреки моим опасениям постоянные клиенты среднего возраста громко ей сочувствовали, и когда она приходила, всегда находился тот, кто оплачивал ей счет. В знак благодарности она стала гадать им по руке. Не знаю, училась она где-нибудь этому или нет, но она угадывала, кто во сколько лет женился, сколько детей родилось, когда изменил и когда наступил кризис в семье, и это вызывало восхищенные возгласы клиентов. Смотри, у тебя четко выражена линия любви, так и будешь изменять жене. А линия брака у тебя толстая, так что не разведешься. Но тебе нужно беречь свою жену. Линии на руке изменятся, если будешь вести себя неподобающе.

Вот так Сумиэ развлекала посетителей. Она мгновенно стала популярной, и запретить ей приходить я не мог: ведь ее еду и выпивку оплачивали. Она стала появляться в закусочной каждый вечер, гадала кому-нибудь, и тот оплачивал ей счет, а потом в большинстве случаев она шла с этим посетителем еще в какое-нибудь заведение. Тогда я думал о ней, что она странная бабенка, слабая на передок, и ничего больше. Она значительно отличалась от женщин, которые мне нравились, и я все ждал повода, чтобы сказать ей: “Не приходи сюда больше”.

Все изменилось в конце августа, когда Такуро сказал мне: “Она, похоже, на улице в парке ночует”. Такуро был геем (я его как-то спросил: “Ты гомик?”, а он настоял на том, что он именно гей) и интереса к женщинам не испытывал, но у него были моральные принципы. И он сердился: “Если она будет ночевать в таком месте, то все это плохо закончится!” Он всегда был чем-то недоволен, но его беспокойство по поводу посетительницы выглядело необычным.

В общем, можно было попросить Такуро посмотреть, что происходит, но сразу после работы он бежал на репетицию своей группы. А я в принципе не имел к ней никакого отношения. Какое дело: уходят посетители в другое заведение, спят ли друг с другом или ночуют на улице. Но почему-то слова Такуро запали мне в душу. Закрыв закусочную, я пошел в парк, где она ночевала. Парк был большой, в нем размещались библиотека и детский центр, а деревьев росло так много, что можно было бы назвать его лесом, и вечером там было небезопасно. На скамейках спали пьяные бездомные мужики, в глубине слышались стоны парочек.

Я отправился разыскивать ее, бормоча: “Вот бы полиция пришла и всех разогнала”. Искусанный оводами, я наконец обнаружил Сумиэ. Она крепко спала под детской горкой в форме слона рядом с песочницей. Я и не подозревал, что она может находиться в таком месте. Даже рассердился на себя, что искал ее. Хобот огромного слона-горки служил спуском, в районе живота был тоннель, в котором могли играть дети – там она и спала калачиком, подложив под голову рюкзак, с которым не расставалась. Я несколько раз окликнул ее, но она не просыпалась. Делать было нечего, я потряс ее за плечо, она вздрогнула от удивления и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Когда она поняла, что перед ней – хозяин закусочной, куда она постоянно ходит, то беззаботно засмеялась: “Это еще что такое”.

– Приходи ко мне, если тебе негде ночевать.

Я и не собирался такое предлагать, но, увидев на мгновение ее испуганный взгляд, не смог оставить ее одну. Пусть я и не имею к ней отношения, но мне бы не хотелось узнать, что мою постоянную гостью изнасиловали в парке. Она не сказала ни “можно?”, ни “извините”, а крикнула: “Вау! Мне повезло!” Никакой скромности, но уже было поздно раскаиваться в своем идиотизме. Мы пришли ко мне, она посмотрела на табличку с именем, которую написал арендодатель красивым размашистым почерком, совсем не подходящим к моей квартире, и рассмеялась.

– Макото Мадзима[17]?

– И что? Что тут смешного?

– Идеально тебе подходит. Можно называть тебя “Мадзио”?

– Что за глупости?! – заорал я на нее, но она без тени раскаяния осмотрела кухню и комнату в шесть татами моей обшарпанной квартирки и неожиданно сказала: “Как у тебя просторно”.

Я присмотрелся к ней: волосы спутанные, руки и ноги грязные. Вот как человек оказывается на улице? – думал я. Я налил горячей воды в ванну и велел ей помыться. Она с радостью просидела там долгое время. Когда она вышла, от нее пахло моим шампунем и на ней была моя футболка. Я хотел ее расспросить: как ее зовут, откуда она родом, почему оказалась на улице и не ночует дома, но она сказала: “Спасибо тебе за доброту” и обняла меня. Я ответил: “Прекрати”, и оттолкнул ее. А она все равно, будто в шутку, присосалась ко мне губами. Сопротивляться было бесполезно, и не прошло и десяти минут, как она меня оседлала. В голове пронеслись мысли: “Вдруг она чем-то больна” или “Можно ли это назвать изнасилованием?”, но огонь уже зажегся, и я не в силах был справиться с возбуждением. Я давно не имел дела с обычными женщинами, не из борделя. Я смотрел, как она, тоненькая, как ребенок, сладко стонет в такт моим движениям, хмуря брови, и постепенно распалялся. Я кончил, даже не успев надеть презерватив. Окончательно утратив контроль над собой, я желал ее снова и снова, пока не обессилел. К рассвету я наконец-то пришел в себя, смотрел на нее, беззаботно спавшую рядом с мной, и рассеянно думал о том, как она таким образом прыгает от мужика к мужику. Хотя именно такая женщина, может, мне и подходит – и впервые за долгое время я уснул в умиротворенном расположении духа.

Не помню, был ли сегодня Валентинов день или еще что-то, но в десять минут шестого банный дедушка так и не появился. Иногда он не приходил, но я немного забеспокоился, не заболел ли он. Я понял, что даже не знаю ни его имени, ни где он живет.

Помимо него у меня были еще постоянные гости, но я не заговаривал с ними и ни о чем не спрашивал. Терпеть не могу заведения, где громко шумят и относятся к завсегдатаям, как к членам семьи. Мне хотелось, чтобы любой гость чувствовал себя комфортно, и я одинаково общался со всеми, не разделяя постоянных посетителей и новичков. Я специально не продумывал сложное меню: свежее сасими из чего-сегодня-наловили, что-нибудь жареное, без претензий, да и саке – никакого премиального дайгиндзё. И саке, и сётю, и пива у меня было по одной марке. Но именно такие заведения необходимы людям. Точнее, оно необходимо мне. Когда после окончания работы идешь домой, то видишь на холодной улице красный фонарь, который горит теплее, чем огни минимаркета. Тут можно болтать с людьми, с которыми ты никак не связан, или спрятаться и молча пить саке. Вот что для меня идеальное заведение.

В моей идеальной закусочной не видно никого, хотя уже около шести. Сумиэ, которая, как ни удивительно, сегодня помогла мне с готовкой, болтала через стойку в углу с Такуро. Я не собирался подслушивать, но до меня доносились обрывки фраз: они обсуждали английскую рок-группу, популярную в мои студенческие годы. Судя по всему, они оба случайно попали на ее единственный концерт в Японии и теперь оживленно обсуждали его. Я ни на грамм не интересовался музыкой, поэтому нарочно протирал от пыли бутылки саке на полке. Не знаю, сколько лет Сумиэ, но, судя по их разговору с Такуро, они ровесники.

Как ни странно, Такуро и Сумиэ хорошо ладили. Когда Сумиэ стала жить у меня и иногда помогать с работой в закусочной, мне казалось, что Такуро будет против. Он наверняка заметил, что я поселил Сумиэ у себя, но ничего не говорил. Мы не вмешивались в жизнь друг друга, обсуждая только рабочие моменты, но в отношении закусочной Такуро тоже имел право голоса. Некоторое время он игнорировал Сумиэ (хотя он игнорировал практически все, что не касалось заказов и расчета за кассой). Она же легко заговаривала с ним, так же как с другими посетителями. Вскоре он стал реагировать на ее слова, а потом они стали болтать, пока не было клиентов. Это даже выглядело забавным, как будто две бездомные кошки постепенно осваивают территорию.

Однако хотя я знал, что Такуро не испытывает сексуального влечения к Сумиэ, видеть их радостную болтовню мне было неприятно. По внешнему виду Такуро гораздо больше подходил Сумиэ, чем я.

Я познакомился с Такуро до того, как открыл закусочную, во франшизе ресторана с куриными шашлычками, где зарабатывал себе на пропитание и хотел получить лицензию повара. Такуро подрабатывал: тогда у него были коротко стриженные светлые волосы, пирсинг в ушах, в бровях и губах. Несмотря на внешность, он был серьезен, немногословен и хорошо работал. Я постоянно думал о том, чтобы позвать его работать к себе, когда открою свое заведение. Но я боялся, что Такуро отнесется ко мне настороженно, поэтому и не пытался поговорить с ним по душам. Только когда у меня появились перспективы самостоятельного бизнеса, я прозондировал почву, и он не особенно удивился. Видимо, мое желание освоить ноу-хау управления рестораном на примере этой франшизы было настолько неприкрытым, что проявлялось и в моем отношении.

Не изменившись в лице, Такуро сказал, что играет в группе и хочет стать профессиональным музыкантом, поэтому не может устроиться на постоянную работу. Что он будет работать с вечера до закрытия закусочной, но не больше. И даже поставил условие: не выходить на работу в дни концертов. На самом деле мне бы хотелось устроить его в штат, но так как его не надо было ничему учить и он сказал, что зарплату ему можно платить обычную, то я решил: “Пусть подрабатывает”. Мы подписали договор. Я пошутил, что если в закусочной будет работать такой парень, как он, то от посетительниц отбоя не будет. А он ответил: “Я гей”, и усмехнулся. Я, не подумав, спросил: “Ты гомик?”, а он поправил меня: “Гей”. Я застыл в размышлениях, чем гомик отличается от гея, а он добавил: “Вам же, Мадзима-сан, не любая женщина подойдет, правда? Так и мне не любой мужчина”.

Сумиэ и Такуро рассмеялись, и тут открылась дверь закусочной. В нее заглянул пожилой мужчина. Он посмотрел на меня и с улыбкой поздоровался.

– Ёдобаси-сан, давно не виделись.

Я поспешно встал.

– Вот уж действительно давно не виделись. Как твои дела?

– А вы когда из больницы выписались?

– М-м. На прошлой неделе. Говорят, спиртное нельзя, но налей-ка мне тепленького саке.

Я на мгновение задумался: можно ли подавать алкоголь гостю, которому запретил пить врач? Но человек сам выбирает, радостно выпить и умереть пораньше или скучную трезвую жизнь.

Сумиэ, в общем-то, посетительница, поэтому перед ней стояла большая кружка пива и закуска. Ёдобаси сел через стул от нее.

– Красотка, у тебя с Такуро что и как? – спросил он Сумиэ с пошлой усмешечкой.

– Он гей.

– О как. Значит, с Мадзимой?

– Дядь, а тебе зачем знать, с кем я?

– Это потому, что ты красотка. Пойдешь за меня?

– А твоя жена где?

– Три года уже как умерла. Так что, наверное, простит, если я снова женюсь.

– Она на меня похожа была?

– Похожа, как же… Моя-то скорее на корову была похожа или на бегемота, чем на человека.

В одно мгновение у них завязался откровенный разговор, и они стали перешучиваться. Я привык к тому, что Сумиэ быстро сближается с клиентами, но ее общение с Ёдобаси вызывало во мне напряжение.

Он когда-то владел этой закусочной и иногда заходил сюда освежить воспоминания. Три года назад он появился как нельзя вовремя: я в муках искал заведение для покупки. Всякий, кто хочет заниматься ресторанным бизнесом, ищет себе хорошо расположенное место с низкой арендной платой. Мне нужно было найти помещение не больше пятидесяти квадратных метров, не слишком просторное, но и не слишком тесное, около вокзала в центральной части города, лучше у дороги, с арендой максимум двести пятьдесят тысяч иен в месяц. Сколько я ни искал, ничего подобного не находилось. Я ломал себе голову, от чего отказаться: от расположения или аренды, и когда риелтор обнаружил подходящий вариант, я воодушевленно позвонил ему. Оказалось, что владелец одной старой закусочной, которая находилась в городке в часе езды от центра, овдовел и захотел продать ее.

Сам городок был обычным спальным районом. Из-за построенного рядом с вокзалом супермаркета торговые ряды опустели. Закусочная располагалась в труднонаходимом переулке неподалеку от торговых рядов у вокзала. Недавно район стали застраивать офисными зданиями и элитными жилыми домами, так что можно было ждать новых клиентов. Хозяин заведения, Ёдобаси, внезапно потерял жену и пребывал в подавленном состоянии, но при этом ввел меня в курс дела. В принципе продавец не должен навязывать своего мнения новому владельцу, но он всерьез просил оставить прежнюю атмосферу заведения, насколько возможно.

Помещение, которое он мне показал, настолько отвечало моему идеалу, что ничего другого я и не желал. Неширокий фасад, старинные бумажные фонари. Замусоленная стойка, за которой десятилетиями сидели гости. Из нового, чистенького заведения можно сделать все что угодно, были бы только деньги, но на них не купишь ту атмосферу, которая создается годами. Я принял мгновенное решение и пообещал оставить название и максимально ничего не менять, кроме кухни. Ёдобаси пожал мне руку и даже прослезился: “Здорово, что мне удалось встретить такого мужика, как ты”.

Но мое впечатление о добром хозяине быстро рассеялось. Мы заключили официальный договор и пошли, само собой, отметить. Первое место, в которое мы направились, была ничем неприметная сусичная в торговом районе города. А вот дальше нас понесло. Я, конечно, тоже виноват в том, что сам себе придумал образ упрямого хозяина закусочной, но второе заведение оказалось баром на окраине города, куда он, видимо, часто захаживал. Здесь он хлестал алкоголь, как из рога изобилия, и стал приставать к девушкам, хватая их за разные места. В третьем баре на это смотрели как на должное. Я убеждал его, что нам пора, но он ударил меня по голове и повел меня в четвертый бар с филиппинками. Там была его подружка, как я понимаю, и он заставил меня выпить сколько смогу, а сам укатил куда-то с ней на машине. Начиная с первой сусичной за все платил я. Хотя он продал мне хорошее заведение, я чувствовал себя обманутым. Старый развратник, доиграешься когда-нибудь, думал я. Но, может, отозвались долгие годы беспробудного пьянства, и в прошлом году он попал в больницу с заболеванием печени.

Открылась дверь, и снова в закусочную через шторы заглянули две девушки. Почему молодые женщины не приходят поодиночке, возмущался я, входя в противоречие со своим неумением общаться с клиентками. “А гадают у вас?..” – посмотрев мне в лицо, спросила приветливая девушка с короткой стрижкой, и Сумиэ подняла руку: “Да, да, сюда”. В закусочной народу было немного, и они переместились в глубину стойки. Женщина с длинными волнистыми волосами робко протянула ладони Сумиэ. В последнее время таких клиенток стало больше, и я придумал “гадательный сет”: разливное пиво и две легкие закуски.

Я думал, что Ёдобаси что-нибудь мне скажет, но он смотрел на все без малейшего неудовольствия и завел со мной разговор о том, что филиппинка из бара его бросила, а еще что он в шутку схватил медсестричку за попу, а старшая медсестра на него наорала. В общем, о всякой ерунде.

Вскоре женщина с длинными волосами уткнулась головой в стойку и зарыдала. Обычная ситуация, но тут она медленно поднялась, заорала: “Что ты мне тут несешь?!” и со всего размаху плеснула Сумиэ в лицо пивом. Я не успел крикнуть: “Прекратите!”, но она выбежала из закусочной, захлебываясь слезами. Одно мгновение – и в зале воцарилась тишина. Все взгляды устремились на девушку с короткой стрижкой, которая осталась сидеть в недоумении.

– Все в порядке. Такое часто случается, – с улыбкой сказала Сумиэ, а Такуро молча передал ей полотенце и свою толстовку. Она ушла в туалет переодеться, а девушка с короткой стрижкой, посмотрев на меня, попросила прощения.

– Да ладно… Тебе-то можно и не… – проговорил я, а Такуро, отвернувшись, холодно заметил: “Извиняться-то не перед ним нужно”. Девушка с короткой стрижкой растерянно кивнула и попросила у меня счет. Я выставил ей оплату за “гадательный сет” на двоих и пиво Сумиэ.

– Простите, а можно мне выписать чек?

Несмотря на извинения, по-настоящему виноватой она, видимо, себя не чувствовала и назвала крупное издательство, о котором знал даже я. Не обращая внимания на то, что после того, как Сумиэ облили пивом, атмосфера в заведении испортилась, она взяла чек, улыбнулась и вышла на улицу. Но даже несмотря на слова Такуро, перед самой Сумиэ она не извинилась.

– Какая неприятная, – пробормотал Такуро, переворачивая шашлычки, после того как коротко стриженная ушла.

– Мадзима, с такими бабами надо поосторожнее, – медленно проговорил до сих пор хранивший молчание Ёдобаси, поглядывая в сторону туалета. Это точно. Если так будет продолжаться, я этого не вынесу.

– Ясное дело, из такого мужика, как ты, все соки высосет.

Я думал, он скажет, зачем я посадил у себя в заведении гадалку, но, кажется, дело было не в этом. Ёдобаси взял у Такуро поджаренные куриные крылышки и весело посмотрел на меня.

– Тебе с ней не справиться. Отдай ее мне.

– Что значит отдай? Она не вещь.

– Ой ли? – засмеялся Ёдобаси, откусывая мясо с крылышек. Зубов у него не хватало. И тут Сумиэ вышла из туалета.

– Вот шуму-то я наделала. Я смотрю, всем теперь невесело, да?

Она ловко подвязала промокшие волосы, но улыбка у нее была грустная: наверное, все-таки эта ситуация выбила ее из колеи.

– Вот беда-то, сестрица.

– Ничего, ничего. На самом деле такое часто случается.

– Это твое гадание в точку попало, вот она и распсиховалась. Не переживай.

– Да, спасибо. Я ей просто сказала: пока не расстанешься с женатиком, другого мужика тебе не найти.

– Обидно, конечно. Она ж к тебе и пришла потому, наверное, что расстаться не может. А мне погадаешь? – сказал Ёдобаси и протянул ей пухленькие, несмотря на возраст, ладошки.

– О! Интересные у тебя линии. Настрадался в жизни, да?

– Интересные, говоришь. Приятно слышать.

Они приблизились друг к другу и некоторое время пересмеивались, разглядывая ладони Ёдобаси. Он постоянно трогал Сумиэ то за руки, то за спину. Вскоре он сказал: “У тебя от волос пивом пахнет”, и позвал ее в баню. “Еще загляну к вам”, – бросил он и увел с собой Сумиэ.

Я не беру денег с Ёдобаси. Не то чтобы мы об этом договорились и не потому, что он отдал мне хорошее заведение. Когда он пришел сюда выпить в первый раз, он сказал: “Посчитай мне в долг”, и я не смог отказаться. Подробностей я не знал, но у него были какие-то причины, по которым он не мог вернуться в родной Кансай. Кажется, он задолжал серьезным парням крупную сумму и вернул часть деньгами, вырученными с продажи закусочной. Сейчас он вел скромную жизнь одинокого пенсионера. Когда он лежал в больнице, я как-то раз пришел его проведать, и он, словно ребенок, обрадовался тому, что его хоть кто-то навестил, и заставил меня купить ему в киоске сладости, эротические журналы и новую зубную щетку. Но с таким здоровьем пил он совсем немного, и жить ему осталось лет десять, а то и меньше. Брать деньги от такого старика мне не пристало.

Я проводил взглядом Сумиэ и Ёдобаси, которые радостно держались за руки, и понял, что меня достала собственная доброта. В закусочной не осталось посетителей, Такуро громко зевнул.

Я пристально смотрел на ладони. Сегодня я проснулся необычно рано и, ощущая похмельную слабость, перевернулся в своей вечно неубираемой постели. Из-за пыльных занавесок проникал солнечный свет, и я подставил под него руки.

Разве можно узнать будущее по этим линиям на ладонях? Ведь иначе и я бы так не мучился, и у Сумиэ жизнь бы хоть немного наладилась. Или же с самого начала мне было уготовано в тридцать шесть лет ждать в дешевой съемной квартирке под тонким свалявшимся одеялом женщину, которая не пришла домой, и злиться на нее?

Да ладно, при чем тут судьба. Если направление жизни заложено с самого начала, то к чему тогда прикладывать усилия? Без денежных накоплений и упорства я бы так и оставался наемным директором франшизы. А Такуро? Так и выпускал бы инди-диски и когда-нибудь продал свою гитару? Но Сумиэ постоянно говорит, что линии на руке меняются. Мне она не гадала ни разу.

Терпеть не могу тех, кто приходит к Сумиэ за гаданием. Последнее время стали появляться не только молодые женщины, но и возрастные мужики. Почему им так хочется, чтобы абсолютно чужой человек рассказал им о будущем? Тем более если это лжегадалка. Решайте сами, что случится через полгода, год или через пять лет, расстаться ли с парнем, сменить ли работу. Приходят, чтобы им погадали, и если гадалка ошибется, одни торжествуют, другие, как вчерашняя женщина, готовы в истерике крушить все на своем пути. Тут все хороши: и те, кто гадает, и те, кому гадают. Почему никто не отмахивается от этого, как от гороскопов в журналах?

Я в целом понимаю тех, кто испытывает прострацию и беспокойство и, не зная, где они и куда идут, хочет найти того, который объяснит им, что не так. У меня бывали такие моменты, когда стоишь в тумане, не можешь сделать и шага, и тебе нужен хоть кто-нибудь, кто сказал бы, куда идти. Вспоминая работу в офисе, я понимал, что проще не когда говорят: “Живи как хочешь”, а когда раздают указания: “Сделай так, сделай сяк”. А моя идеальная закусочная, в которую я верил, что она принесет мне денег, начиная с осени все больше и больше теряет прибыль.

Я смотрел на ладони и бормотал: “Работай, работай”. Выглядело это по-идиотски, и я наконец-то захотел встать. Вчера я пошел выпить, что бывало со мной крайне редко, с постоянными клиентами, пришедшими к закрытию. Давненько я не пил чего-то настоящего, обычно только пиво, которое мне иногда предлагают посетители. Помню, кто-то сказал мне: “Командир, ну ты и разошелся”.

Я вяло поднялся, умылся, почистил зубы, поставил чайник и тут услышал звук открываемого замка. Вход в квартиру находился рядом с кухонной раковиной, и я встретился взглядом с Сумиэ. От нее сильно пахло алкоголем.

– А вот и я. Ёдобаси по дороге стало плохо. Я проводила его до дома, но, наверное, надо было в больницу отвезти.

– Не оправдывайся.

– Оправдываться? В чем? – Она с удивлением посмотрела на меня. То ли прикидывается, то ли и вправду не понимает.

– Сделай и мне кофе, а.

– Хоть бы извинилась.

– По поводу?

Сумиэ проворно сняла одежду и надела мою толстовку и штаны, которые сушились в комнате после стирки. Я злился, почему это я должен делать кофе для женщины, которая вернулась домой утром и не испытывает и тени раскаяния. Но я даже положил ей сахар и налил молоко. Она взяла у меня большую кружку и с улыбкой поблагодарила. На самом деле мне хотелось у нее выведать, спала ли она с Ёдобаси или нет, но чувство гордости не позволяло мне.

– Вечером тебя Ёдобаси, конечно, угощал, да?

– Угу. Как там, “бесплатный сыр бывает…”

– Я уже говорил тебе раньше, иди работай.

– Вот еще.

– Ты подумай.

– Есть хочу. Приготовить что-нибудь?

Не обращая внимания на меня, она достала из холодильника овощи и яйца. Как ни странно, она умела хорошо готовить. В закусочной она этого не делает, но порой затачивала ножи. Может, работала когда-нибудь в общепите.

– Поработай у меня хоть несколько раз в неделю. Правда, столько же, сколько Такуро, я тебе платить не смогу, – сказал я, смотря на ее худую спину, но она только фыркнула.

– Не хочешь работать у меня, тогда займись гаданием посерьезней. У тебя же получается. Можешь как гадалка на улице за столиком сидеть. Или в последнее время в крупных универмагах есть специальные места для гадания. Заработай себе хотя бы на выпивку.

– Я и так на нее зарабатываю.

Сумиэ бросила на меня взгляд, накладывая на сковороду горой холодный рис.

– Я не об этом. Нельзя же совсем жить без денег. Как ты так?

Не ответив на мой вопрос, она ловко размешала палочками для готовки разбитое яйцо и вылила его в сковороду. За напитки Сумиэ платили клиенты, я или они покупали ей вещи, но денег она никогда не брала. Однако косметику или прокладки покупала себе сама. Может быть, у нее были кое-какие сбережения, но вряд ли ей нравилась такая жизнь.

– Знаешь что. В Японии ты обязана работать по закону. Если ты бездельничаешь и при этом здорова – это преступление.

Она принесла сковородку с готовой густой рисовой кашей с яйцом. Поставила ее на столик с печкой, подложив тряпку, и поварешкой разлила суп в две плошки.

– Выглядит аппетитно.

– Еще бы. Рис с яйцом – лучшее блюдо от похмелья.

– Ты слышишь вообще, что тебе говорят?

– Слышу. Скажи, мне тоже нужно платить налоги за то, что я просто живу, не работая?

Неожиданный вопрос. Я так и замер с ложкой в руке.

– Наверное, за пенсионное и медицинское страхование платить нужно.

– Хм.

– Ты не платишь?

– С чего бы мне платить?

Сначала я потерял дар речи, но вообще-то и правда откуда.

– То есть у тебя нет медицинской страховки?

– Нет.

– А что ты будешь делать, если произойдет несчастный случай или ты серьезно заболеешь? Ты представляешь себе, сколько стоит медицина без страховки?

С легкой улыбкой Сумиэ нажала кнопку на пульте телевизора. В утренних новостях опять показывали подростка, который кого-то убил. Я молча протянул руку и выключил телевизор. Улыбка моментально исчезла с лица Сумиэ, и она посмотрела на меня с неприязнью.

– Я могу уйти, если мешаю.

– Ладно уже. Делай, что хочешь.

Мы молча ели рис. Потом она отнесла сковородку и приборы и положила их в раковину. Я смотрел на ее поврежденные кончики волос и чувствовал необъяснимое беспокойство и смятение. Может быть, я боюсь ее потерять? Может быть, она нужна мне? А может, мне хочется, чтобы она нуждалась во мне?

– Ну-ка. Погадаешь мне по руке?

Сумиэ удивленно обернулась.

– Что с тобой случилось? Ты же всегда был против.

Это правда. Вначале бывали дни, когда никто из клиентов не оплачивал выпивку Сумиэ и она предлагала погадать мне, но я орал на нее: “Да не нужны мне никакие гадания. Лучше тарелки иди помой”.

– Погадай-ка. Мне вдруг интересно стало.

– Да? Только не злись на меня.

– Было бы из-за чего.

Мы сидели друг напротив друга, и она внимательно смотрела на мои ладони. Жизнь моя была не без тревог. Но меня немного беспокоило то, что она скажет.

– Ничего особенного.

– Вот как. Ну, извини, что я не особенный.

– О, ты злишься, – сказала она, а я замолчал. Ах вот что мне не нравилось. Я такой же, как те клиенты, которые сами просят посмотреть судьбу, а потом уходят рассерженные. Но теперь я хотя бы немного понял, что они чувствуют.

Сумиэ взяла со стола зубочистку и стала водить ее кончиком по тонкой линии, которая шла перпендикулярно трем толстым линиям.

– Это линия судьбы. Три главных линии у тебя глубокие и аккуратные, значит, с индивидуальностью у тебя все в порядке. А вот линия судьбы слабенькая, постоянно прерывается. Похоже, лет до тридцати ты никак не мог определиться, что тебе делать. А в двадцать четыре ты не был женат? Или, может, жил с кем-то? И года через четыре расстался?

Она попала в точку, и я замедлил с ответом. Жаль, что она догадалась.

– А торговля как и что? – нарочно грубо спросил я.

– С этого места линия судьбы продолжается четко, так что, наверное, все будет в порядке. В общем и целом, нормальная рука.

– Лепишь все, что в голову взбредет.

Я убрал руки. На самом деле мне хотелось узнать еще много о чем, но я не мог спросить о том, что меня действительно интересовало. Я развалился около столика-печки, а она встала и пошла мыть посуду.

– Завтра у нас выходной.

Мне нужно было сказать ей кое-что неудобное. Поэтому я отвернулся и не смотрел на нее.

– Уж извини, но ты не могла бы пойти куда-нибудь во второй половине дня?

Она выключила воду.

– Что? – сказала она, а потом с насмешкой добавила: – Женщину захотел привести?

Я закрыл глаза и тихо ответил: “Да”.

Хотя я попросил Сумиэ уйти куда-нибудь завтра во второй половине дня, убрав сковородку с яйцом и рисом, она немного поспала, а потом нанесла макияж и ушла. В закусочной она не появлялась и утром домой не вернулась. Ее большой рюкзак остался лежать дома, постиранное белье сушилось в комнате, так что вряд ли она ушла насовсем, думал я, но все равно на душе было неспокойно. Но переживай не переживай – смысла нет. Ведь сегодня ко мне впервые за полгода придет “моя женщина”.

Я постирал занавески с утра, пропылесосил комнату, спрятал пенку для умывания, зубную щетку, лифчики и трусики Сумиэ. Положил в ящик стола лежавшие на столике-печке ногтерезку и ухочистку, собрал разбросанные спортивные газеты и журналы в пачку, завязал ее веревкой и запихал в шкаф. Нагрел ванну, тщательно помылся от головы до пят, заодно вычистил ванную комнату. Переоделся в красивый свитер, купленный на распродаже специально для этого случая, и вельветовые брюки, даже носки надел новые. Протер пыль и грязь на кухне, постелил коврик и поставил на него стул. Посмотрел на часы на стене и решил выйти из дома, хотя и немного раньше обговоренного времени встречи на вокзале в два часа. Я еще раз посмотрелся в зеркало в ванной, проверил, тщательно ли я выбрит, не торчат ли волосы из носа, и вышел.

Погода была ясная, но в лицо еще задувал холодный северный ветер. Я замерз и положил руки в карманы куртки, но ладони мои вспотели. Мы встречаемся раз в три месяца, но в прошлый раз увидеться не получилось по ее обстоятельствам, и, похоже, я нервничал сильнее обычного.

Я пришел на вокзал без десяти два. Но моя дочь уже стояла перед турникетами и, смотря на меня, помахала рукой. Она улыбалась. На ней было темно-серое пальто, которое я раньше не видел, в руке, как обычно, – коробка с пирожными. Я сдержался, чтобы не подбежать и обнять ее, и нарочно пошел к ней медленным шагом.

– Ты рано пришла.

– Так ты, папа, всегда приходишь раньше времени.

Ей всего лишь одиннадцать, но ее взгляд был практически на уровне моего, я смутился.

– Ты выросла.

– Ага. Внезапно выросла, и теперь я самая крупная девочка в классе, – недовольно сказала она. Ну так и бывшая жена немаленькая. Может, это, конечно, предвзятый родительский взгляд, но лет через пять она наверняка станет красивой, как модель.

До моего дома идти пятнадцать минут, и все это время она болтала на разные темы. Про школу, про вечерние курсы, про новые игры для плейстейшн. Наверное, старалась быть деликатной по отношению к отцу, который не умел разговаривать о высоком. Еще совсем маленькой она внимательно относилась ко взрослым. Конечно, не хотелось бы, чтобы она связалась с плохой компанией, но, может, было бы проще, если бы она капризничала или вела себя, как вздумается. Жаль ее: еще в начальной школе учится, а уже знает, что сказать, чтобы выглядеть тактичной.

Мы пришли домой. Дочь, как взрослая, проговорила: “Прошу извинить за беспокойство”, и надела приготовленные мной новенькие тапочки. У входа в комнату она как будто стала принюхиваться: может, почувствовала женский запах. Я покрылся холодным потом. Она сняла пальто – я передал ей вешалку и включил чайник. Она посмотрела на привычные для нее коврик и стул и засмеялась.

– Чай можем и попозже попить, а сначала подстриги меня.

Она сняла кардиган, оставшись в одной блузке, и проворно уселась на стул. Я обернул полотенце и пеньюар вокруг ее шеи, взял ножницы и мгновенно превратился в парикмахера. Намочил ее волосы спреем и тут заметил, что длинные до середины лопаток волосы пострижены лесенкой. Наверное, за эти полгода она уже была в парикмахерской.

– Папа, извини. Я один раз сходила в салон.

– Зачем ты извиняешься? Это твои волосы. Ты можешь с ними делать все, что хочется.

Она кивнула. Я бы наврал, если бы сказал, что мне не стало грустно, но я был готов к тому, что когда-то такой день наступит.

У моей матери в сельской местности была своя парикмахерская, а отец, типичный повеса, только и делал, что играл в автоматы патинко, как герой фильма “Муж парикмахерши”, даже сравнивать стыдно. Я с детских лет помогал, часто стриг младшую сестру, заплетал ей косичку. Иногда стриг мать, так как она была настолько занята, что до своих волос у нее руки не доходили. Заниматься чужими волосами, как оказалось, было даже интересно, и я не обращал внимания даже на подколы друзей. Мать хвалила меня: “У тебя есть способности”, и я серьезно собирался стать парикмахером. В итоге я не пошел этим путем, но делать простые стрижки мог, так что, когда я женился и родилась дочь, моей обязанностью стало стричь волосы малышке. Вообще говоря, я так был занят своей работой, что ничего не успевал делать по дому, и готов был внести хотя бы такой вклад в домашние дела. После свадьбы и до того, как наши отношения с женой испортились, я часто мыл ей голову, делал укладки и подстригал. Она так радовалась этому, а потом запретила мне даже трогать ее плечи, куда уж там волосы.

Когда дочери было четыре года, мы с женой разъехались, а когда ей было шесть, официально развелись. Прямой причиной развода стала измена жены (хотя она говорила, что хранила верность до последнего). Косвенной причиной было то, что я практически не бывал дома из-за работы. В отличие от отца я работал в крупной компании и вкалывал для того, чтобы жена и дочь ни в чем не нуждались, а оказалось, все это напрасно. Однажды жена внезапно уехала на родину, взяв с собой дочь. Она оставила мне длинное, на двенадцать страниц, письмо, в котором писала, что у нее появился любимый человек и она хочет со мною расстаться.

Когда мы стали жить раздельно, я раз в три месяца встречался с дочерью под предлогом того, что ей нужно подстричься. Я настаивал на том, что нам нужно попробовать начать все с чистого листа, но жена молчала с каменным видом. В конце концов появился ее отец с извинениями за непокорную дочь. Он плакал, кланялся и предлагал заплатить отступные. И тут я осознал, что у нас с ней ничего больше не выйдет.

Если бы у нас был сын, то я бы пошел в суд, бороться за право опеки. Но, хотя и с сожалением, я не мог не признать, что маленькой девочке необходима мать. Жена была из богатой семьи, ее отец и мать – хорошие люди. Если бы я силой забрал у них дочь, я бы не смог дать ей многого. Так я отпустил их обеих.

Но когда мы решили официально развестись, шестилетняя дочь сказала: “Меня будет стричь только папа”. Жена, разумеется, не обрадовалась этому, но и не сказала, что дочери лучше на этом не настаивать.

Пока дочь была маленькой, я приезжал к жене стричь ее домой. А с прошлого года она стала сама наведываться ко мне. Инициатива исходила от дочери: “Когда мама рядом, она мешает, к тому же я одна могу ездить на поезде”.

Ее прямые волосы, которые она отращивала все одиннадцать лет, были пострижены каскадом, чтобы придавало им легкость. Конечно, такая прическа делала ее менее наивной, придавала взрослость. Я, непрофессионал, который умел только стричь волосы в направлении их роста, уже не смог бы сделать дочери красивую прическу, и от этого становилось грустно.

Но дочь пока не красилась и не делала завивку. Ее волосы были блестящими, здоровыми и густыми. Может быть, я стригу ее в последний раз, подумал я, и от этого испытывал душевную боль. Когда она была младенцем, мы с женой беспокоились за ее волосы: они были тоненькие, жиденькие и пушились, как у цыпленка. Сколько ей было месяцев, когда я впервые подстриг ей челку? А теперь пройдет совсем немного времени, и ее будут стричь по-модному, ее прямых волос будут касаться чьи-то мужские руки. Я расчесывал ее, собираясь подстричь челку, – она закрыла глаза. Послеполуденное солнце освещало ее персиковые щеки. Маленькие, блестящие от нанесенного блеска губки. И они когда-нибудь будут принадлежать незнакомому мужчине.

Меня неожиданно бросило в жар, и в этот момент в прихожей открылась дверь. Я засуетился и уронил ножницы. Когда я поднялся за ними, то, разумеется, увидел Сумиэ. И дочь, и Сумиэ удивленно разглядывали друг друга. А потом одновременно посмотрели на меня.

– Ты занят? – обалдело спросила Сумиэ.

– Я делаю стрижку. Что, сразу не видно?

Я понимал, что веду себя не как взрослый, но голос у меня был недовольный. Но если бы я действительно находился с незнакомой ей женщиной, то что бы она сделала? Или же, зная об этом, она нарочно пришла сюда?

– Здравствуйте. Спасибо за заботу об отце, – сказала дочь, поднявшись. Отрезанные волосы рассыпались по полу.

– Ты его дочь?

– Да. Хотя они уже давно развелись с матерью, я иногда прихожу к отцу, чтобы он подстриг меня.

Сумиэ смотрела на меня некоторое время, улыбаясь.

– У тебя, я погляжу, не только удостоверение повара, но еще и парикмахера. Молодец какой.

– Квалификации у меня нет. Просто я немного умею стричь, потому что у моей семьи была парикмахерская.

Видимо, почувствовав гнетущую атмосферу, дочь вопросительно посмотрела на меня. Я же поспешно сказал ей мягким голосом:

– Это гадалка по руке, которая работает в моей закусочной.

– Гадалка? – переспросила дочь с подозрением. В душе я опасался реакции Сумиэ, но неожиданно она улыбнулась, как подобает взрослому человеку, и сказала: “Дочери хозяина я погадаю бесплатно. Приходи в закусочную, как захочешь. Кстати, Такуро сказал, что потерял ключи”.

Удивившись уловкам Сумиэ, я решил ей подыграть.

– Запасные ключи лежат в ящике на самом верху. Отдай ему.

– Хорошо, – ответила она, достала из маленького шкафчика в хорошо знакомой ей комнате ключи и засунула ноги в кроссовки.

– Кстати, хозяин, раз ты обладаешь такими умениями, то подстриги меня в следующий раз. Что ж, не буду мешать, – притворно сказала Сумиэ и исчезла за дверью. Дочь, стоявшая до сих пор, опустилась на стул и пробормотала:

– Папа, у тебя тоже подруга есть?

– Нет, она на самом деле работает в нашей закусочной.

– Я рада. Теперь я могу быть спокойна. Можно я маме скажу?

Она совершенно не верила моим словам. Но о том, что простая сотрудница не открыла бы дверь ключом, мог бы догадаться и одиннадцатилетний ребенок. Поэтому больше я ничего не говорил.

Я закончил стрижку, налил черного чаю, и мы с дочерью, сидя друг напротив друга, съели кремовый пудинг, который она принесла. Другие говорили, что вид у меня грозный, но на самом деле я сладкоежка, и дочь, приходя ко мне, всегда приносила что-то сладкое. Сегодняшний десерт был по-весеннему украшен клубникой и кремом. Сколько угодно сладостей можно купить в минимаркете, но я воздерживался, поэтому у кремового пудинга вкус был райский.

– Мама сказала, что снова выходит замуж, – завел разговор я. Дочь, наверное, никак не решалась об этом сказать, но, не поднимая головы, она поднесла ложку ко рту и кивнула.

– Как ты? Сможешь подружиться с новым отцом?

– Да. Мне кажется, он хороший человек.

На прошлой неделе бывшая жена позвонила мне и сказала, что снова выходит замуж. Прошло уже пять лет после нашего развода. Новость не хорошая и не плохая. Меня беспокоило только одно: новый муж занимался медицинскими исследованиями и в следующем году собирался на несколько лет уехать в Америку.

– Поедете в Америку?

– Угу. Когда перейду в среднюю школу.

Я хотел сказать ей: “Не поезжай никуда. Давай вместе жить в Японии”. Но с точки зрения ее будущего я думал, что так она будет счастливее. Ровно то же я думал, когда оставил ее. Если она выучит английский естественным образом в детстве, то в жизни ей это пригодится. К тому же мне казалось, что провести свою юность в зарубежной школе для высших классов лучше, чем в нынешней задрипанной японской. Чтобы не стать такой, как я. Чтобы не стать такой, как Сумиэ.

Мы доели десерт и вместе вышли из дома. Сели на электричку и поехали в центр города. Я спросил ее, что она хочет поесть на ужин, она ответила по-детски: “Или суси, или жареное мясо”. А может, она специально хотела казаться ребенком.

И во время ужина, и по дороге к ее дому она щебетала без умолку, но не касалась ни замужества матери, ни поездки в Америку, ни Сумиэ.

– Ну все, до встречи.

Дочь помахала мне рукой, стоя перед роскошным элитным домом.

– Пока, до встречи, – улыбнулся я ей в ответ.

Я сделал пересадку, купил пиво и закуску в минимаркете. В квартире было темно. Я вошел внутрь, но, как и предполагал, вещей Сумиэ нигде не было. На столике-печке лежали ключи от моей квартиры, а также от закусочной, которые она, наврав, унесла с собой.

Прошло три дня, потом неделя, но Сумиэ в закусочной не появлялась. Даже Такуро спросил меня, что с ней. “Откуда мне знать?” – равнодушно ответил я. Такуро пожал плечами и больше к этому разговору не возвращался. За это время порой приходили гости, которые хотели, чтобы им погадали по руке, но узнав, что Сумиэ нет, они разворачивались и уходили из закусочной. Некоторые настойчиво требовали ее телефон. Я закончил подготовку, повесил короткие занавески-норэн, вернулся в закусочную и услышал, как за моей спиной открывается дверь. Я резко обернулся – перед мной стоял дедушка, который возвращался из бань.

– Добро пожаловать. Давненько вы у нас не были.

Я волновался, не преставился ли он, так что лицо мое естественным образом расслабилось.

– Да. Подцепил какую-то заразу. Вот только выздоровел.

– Мы беспокоились о вас.

– Да уж, простите. Такой кашель приставучий был, даже приходилось в своей ванной мыться. В банях других бы заразил этим кашлем.

– Так у вас дома ванна есть?

– Есть. Я просто в бани ходить люблю.

Молчаливый дедуля сегодня был разговорчив, даже улыбался. Это меня очень обрадовало. Тут зазвонил телефон. Такуро взял трубку и сказал название закусочной. Подогревая саке для дедули, я подумал, что это, наверное, Сумиэ, и одним глазом поглядывал на Такуро. У него и так было мрачное выражение лица, а тут он сделал максимально недовольное и передал мне трубку.

– Кто это?

– Дура, – бросил Такуро. Я подошел, подумав, что слова Такуро были слышны на другом конце провода. Собеседница назвала крупный издательский дом. Мы редко выписываем счета, так что я сразу понял, что это та девушка с короткой стрижкой.

– Интервью? – переспросил я.

– Да. Прошу извинить за произошедшее. У нас планируется специальный номер про гадание, и есть страница про разных неординарных гадалок. Мы хотели бы непременно рассказать о вашей закусочной с гаданиями. Можно ли нам прийти на этой неделе сделать съемки? – бодро протараторила девушка с короткой стрижкой, будто и не предполагала, что ей могут отказать. “Ну и дела”, – подумал я, но потом в моей голове пронеслись мысли о выручке, которая снижалась, и мне вспомнились принципы времен работы в компании: “используй все, что можешь”, и я дрогнул.

Я работал менеджером в строительной компании, но, когда все стало ясно с разводом, уволился без всякого сожаления. Я давал взятки за встречи, на которых усердно шпионил во имя компании. Я мог терпеть подобное, чтобы прокормить жену и детей, но, когда я остался без них, я перестал понимать, ради чего жертвую своим сном и нервами. И тогда я придумал открыть закусочную. Мои истерзанные работой нервы вылечил не изысканный ресторан и не модный бар. А заурядная закусочная, без перспектив заработать, где я порой мог рассеянно выпить в одиночку.

Я хлопнул по стойке, как будто отгоняя дурные мысли.

– Я не даю разрешения на съемку. Наша закусочная не специализируется на гаданиях. Гадала наша гостья по собственной инициативе. Прошу прощения, но не звоните сюда больше.

Реакция у меня была грозная, и собеседница пошла на попятный.

– Тогда, может быть, мы возьмем интервью только у нее?

– Это посетительница, так что я не знаю, кто она и откуда.

– Так она же постоянно у вас сидит. Я хотела бы поговорить с ней лично и попросить ее об интервью.

– Последнее время она не появлялась. И вам, думаю, тоже не стоит.

Я швырнул трубку. Банный дедуля, конечно же, с перепугу спросил:

– А что за интервью?

– Это к Сумиэ. Но она в последнее время совсем не появляется.

Я грустно усмехнулся, а дедуля сказал как ни в чем не бывало:

– Она на вокзале бумажные носовые платки с рекламой раздает.

Такуро что-то пробормотал, а я выбежал на улицу, на бегу думая: “Что же я делаю, даже закусочную бросил?” Потом я добежал до автовокзала рядом со станцией. Смеркалось, и площадь перед вокзалом была переполнена разными людьми. Среди них я увидел несколько женщин, одинаково одетых в белые плащи и короткие, как у теннисисток, юбки. Я подбежал к ним и увидел Сумиэ.

– Ой, Мадзио. На, бери.

Я автоматически взял упаковку носовых платков и перевернул ее. На обратной стороне была реклама сауны, открывшейся неподалеку.

– О, ты…

– У тебя какое-то?.. Давай потом, а то мне надо всё раздать до шести часов.

– Ты почему работаешь? А если уж начала работать, то почему не у меня? – Не отдавая себе отчета, я поднял голос.

Сумиэ, проигнорировав мои слова, раздавала носовые платки прохожим. Я схватил ее за плечо.

– Больно. Не мешай мне. Так что тебе надо?

Я ничего не сказал, сам не понимая, зачем схватил ее.

– Нет. Э-э… Мне сейчас позвонили из издательского дома, сказали, хотят сделать про тебя репортаж в своем журнале…

– Вот еще.

– Ну да. Тебе не хочется. Так я и сам против.

– Эй, руку убери.

Она хотела отряхнуть мою руку, но я поспешно сжал ее еще сильнее.

– Выходи за меня.

Сумиэ открыла рот и вытаращила свои узенькие глазки.

– Ты что такое говоришь, Мадзио?

– Могу сказать по-другому. Прошу тебя, стань моей женой.

– Ну, ты сказал – мазал.

Сумиэ прыснула, посмеявшись этой несмешной старперской шутке. У меня закипела кровь. Не задумавшись, я высказал свое истинное желание, и теперь меня охватил стыд за то, что она его высмеяла.

– Ты же моя.

– Что?

– У нас с тобой каждый день был секс в течение полугода, так что я – твой, а ты – моя.

Проходящая мимо женщина обернулась и испуганно посмотрела на нас. Но я продолжил.

– Не уходи. Будь со мной.

Сумиэ больше не смеялась – у нее пропало желание подтрунивать надо мной.

– Я не понимаю тебя. Поэтому еще больше не хочу тебя терять.

– Это я тебя не понимаю. Знаешь, Мадзио, ты такой приставучий.

С тех пор как мы познакомились с Сумиэ, она заставляла меня ревновать и испытывать разные неприятные чувства, но так холодно со мной обращалась впервые. Силы покинули меня, и я отпустил ее руку.

– Может статься, ты сейчас у Ёдобаси обитаешь?

Сумиэ кивнула, на ее лице опять появилась улыбка.

– Понял. Извини, что достаю тебя.

Чувствуя слабость, я развернулся и пошел, но меня остановил ее крик: “Мадзио!”

– Послушай, сделай мне стрижку. У меня нет денег на парикмахерскую.

Да, деликатность ей была незнакома. Я хотел было вернуться и наподдать ей как следует, но передумал. Скоро в закусочной начнут собираться посетители. Я выбежал в одной рубашке-кимоно и внезапно замерз. Я подумал: неужели Сумиэ не холодно в этой короткой юбчонке? Но у меня не было сил даже беспокоиться.

На следующий день, в воскресенье, проклиная свою неприкрытую серьезность и неуходящую привязанность, я вышел из дома, взяв с собой ножницы и расческу. Я не был дома у Ёдобаси, но вытащил договор купли-продажи закусочной и выписал на листок бумаги его адрес.

Я сел в поезд и вышел на станции спустя десять минут. Дальше можно было бы проехать на автобусе, но района этого я не знал, так что сел в такси, показал водителю адрес, проехал по счетчику и вышел “где-то здесь”, как сказал таксист.

Я показал листок с адресом проходившей мимо домохозяйке с ребенком, а она вежливо ответила мне: “Это в нашем доме”. Старый большой дом, наверное, построенный в семидесятых. На балконе каждой квартиры сушились белье и одеяла. Поднявшись по лестнице и встав перед дверью с номером “203”, я глубоко вздохнул.

Ёдобаси переехал. Кому нужно, обращаться сюда.

На двери гордо висела записка с новым адресом, написанная неразборчивым почерком. Недалеко от моего дома. Почему бы ему и не сменить жилье? К тому же от такого товарища вряд ли можно было бы ожидать оповещения о новом адресе, но стоило мне подумать о потраченных деньгах и времени, как накатывала злость. Теперь я пошел пешком до вокзала и опять сел на электричку. Новая квартира Ёдобаси находилась по другую сторону вокзала от моего дома, и я думал, что сразу найду ее, но в этом районе, как раньше, не было проведено четкого деления по кварталам, и мне пришлось бродить туда-сюда по извилистым улочкам. Я пытался спрашивать у прохожих, но никто не знал. Я конечно же устал, проголодался и даже собирался пойти домой, как вдруг заметил, что адрес на столбе передо мной и на бумажке совпадают. Передо мной стоял старый одноэтажный дом, на табличке написана фамилия “Кагава”. Но адрес совпадал. Я решил, что хватит с меня, но открыл калитку, подошел к входной двери и увидел еще одну записку. “Кто пришел по делу – обойдите дом и пройдите в сад”. Я уже начал сомневаться, не издеваются ли они надо мной, нарочно запутывая следы.

Вдоль живой изгороди виднелась каменная тропинка в сад. Я пошел по ней и услышал веселые голоса. Я зашел за угол и увидел веранду с небольшим садиком напротив, и заглянул со словами: “Есть кто-нибудь?”.

– О-о, Мадзио, – сказал Ёдобаси, посмотрев мне в лицо.

– Ой, и вправду. Заходи, – улыбнулась Сумиэ без всякого предубеждения.

– Я же говорил, что ты можешь прийти. Ждали тебя. Говорят, ты пришел стрижку делать?

Больше всего меня удивило то, что эти слова принадлежали банному дедуле. Двери веранды были раздвинуты, и они сидели втроем вокруг шахматной доски. На ней хаотично стояла гора фигур.

– Что это значит? Что вы здесь делаете?

– В шахматы играем, – весело ответила Сумиэ, а я почувствовал себя обессиленным.

– Я не об этом. Почему Ёдобаси живет здесь?

– Так вдвоем с Суми-тян нам не прокормиться. Вот Кагава-сан нас и приютил. Сказал: “Будут проблемы – у меня есть свободная комната, можете жить в ней”.

Банный дедуля, чья фамилия была Кагава, поставил чай и сладости. Я сразу заглотил три штуки, так как был очень голоден.

– Кагава-сан ходит к нам с тех пор, как я был владельцем закусочной.

Слушая, что говорил Ёдобаси, я запивал чаем сладости. Вот как? В принципе ничего удивительного. Однако дать пожить в своем доме еще и Сумиэ? Оба – паразиты, которые-то и спасибо не скажут.

– Подстрижешь меня, Мадзио?

– Ёдобаси-сан, не зовите меня так, пожалуйста. К тому же я не стригу мужчин.

– Почему это? Стрижешь, чтобы внимание женское привлечь?

– С мужчинами сложнее. У них головы другие.

Сумиэ с Кагавой вынесли в сад стулья и поставили их под сливовым деревом, а потом весело подготовили полотенца и ткань, похожую на большой платок. Я решил быстро все сделать и уйти домой.

– Цветы сливы так ароматно пахнут. Сегодня шестое марта, пробуждение личинок – начало третьего сезона весны.

Вот уж не ожидал услышать эти слова от Сумиэ. Она сидела на стуле – я повязал полотенце вокруг ее шеи, а сверху на него – старый женский платок. Я пригляделся – это был платок “Эрме”.

– Откуда это?

– Кагава-сан сказал, что это платок его покойной жены.

– Разве можно брать такую дорогую вещь?

– Так именно потому, что это дорогая вещь, ее брать и нужно.

Совершенно непонятная логика, но звучала она убедительно, подумал я и стал расчесывать волосы Сумиэ. Они совершенно отличались от волос дочери: поврежденные, жесткие, с посеченными концами.

– Сколько тебе отстричь?

– Выше плеч. Так чтобы можно было их заколоть, а то неудобно.

Значит, сантиметров десять. Тогда, наверное, можно будет состричь всю поврежденную часть. Я побрызгал волосы, взял в руку ножницы и начал делать стрижку, пока сидевшие на веранде за моей спиной дедки перешептывались. Наверняка про нас с Сумиэ.

– Как приятно, когда любимый человек касается твоих волос. Теперь я понимаю, что чувствует твоя дочь.

– Ты что? Любишь меня?

– Не любила бы, не занималась бы с тобой каждый день сексом в течение полугода.

– Знаешь… – пробормотал я, но не знал, что сказать, и сменил тему разговора.

– Тебе не стыдно? Ты ведь еще молодая, а живешь за счет пенсионеров.

– Ты все говоришь, что я молодая, а мне ведь тридцать шесть уже.

– Вот как? Так мы ровесники. Ты что, оборотень? – громко сказал я, а из-за моей спины послышались голоса дедуль: “Не ссорьтесь!” Сумиэ захихикала.

– Мадзио, почему ты всегда сердишься, когда идет не по-твоему?

Я опешил и молча посмотрел на макушку Сумиэ.

– Прошу тебя, не надо меня жалеть. Ты как мой отец, все говоришь: или работай, или выходи замуж. И злишься, что я не делаю ни того, ни другого.

Я посмотрел на сливу и задумался. Заморгал глазами – небо было ярко-голубым.

– Значит, ты убежала, потому что жить со своей семьей тебе не нравилось?

– И это тоже, но мое прошлое не такое несчастное, как думаешь ты, Мадзио, и многие остальные. Точнее говоря, в мозгу что-то не так.

– В моем?

– Нет, я о себе. Все, кто приходит за гаданиями, волнуются, страдают от одиночества, мучаются от голода. Но мне, уж не знаю почему, подобные эмоции плохо понятны. Раньше я, бывало, страдала из-за того, что не такая, как все, но мне вообще-то это никак не мешало. Так что я решила считать это плюсом. Такой у меня отличный характер.

Ответить мне на это было нечего, и я молча отстригал поврежденные части волос Сумиэ. Окрашенных концов больше не осталось – только черные блестящие волосы.

– Все, я закончил.

Я убрал платок, Сумиэ сказала спасибо и встала. И затем, оглядываясь, коснулась губами моей щеки.

– Можно будет еще прийти к тебе в закусочную?

– Как хочешь.

– О-о! Пойду посмотрюсь в зеркало, – сказала она, скинула шлепки на веранде и побежала в комнату. Я и дедки посмотрели ей в спину и переглянулись.

– Мадзима, если тебе одиноко, можешь тоже у меня пожить, – сказал Кагава, улыбаясь. Так я наконец понял, что имела в виду Сумиэ, когда говорила: “Не надо меня жалеть”.

Когда на следующий день за полчаса до открытия пришла “моя женщина”, я удивился. Дочь в форме частной школы заглянула в дверь закусочной и напряженно спросила: “Можно войти?” Я насаживал куриную шкурку на деревянные шпажки, но бросил это занятие и подбежал к дочери.

– Что случилось? Что-то произошло?

Дочь впервые пришла в закусочную. Более того, она никогда не приходила ко мне, не позвонив заранее, кроме наших встреч раз в три месяца. Видно, случилось что-то экстраординарное.

– Ты что, поссорилась с мамой?

– Нет. Захотела, чтобы мне погадали по руке – вот и пришла.

– Погадали по руке?

– А во сколько придет та женщина?

– У тебя что, какие-то серьезные проблемы? Расскажи мне, я совсем не буду сердиться.

Дочь положила портфель на стул и сняла темно-синее двубортное пальто.

– Дело не в этом. Я и тебя, папа, хотела увидеть, и в твоей закусочной ни разу не была, – сказала дочь открыто. Было не похоже, что она что-то недоговаривает.

– Я не знаю, придет ли та девушка сегодня или нет.

– Я ее подожду.

– Не надо. Иди домой. У меня работа, я не смогу тебя проводить.

– А можно я у тебя сегодня переночую? Или твоей девушке это не понравится?

Я хотел было сказать, что девушка уже от меня съехала, но не смог.

– Нет, все в порядке. Но ты предупредила маму? А в школе что скажешь?

– Скажу, что простудилась, и не пойду, – шаловливо ответила дочь. Я чуть не расплакался, ответил нарочито грубо: “Делай, что хочешь”, и вернулся за стойку.

Я угостил дочь куриными шашлычками, рисовыми колобками-онигири и супом мисо. Посомневавшись, я позвонил Такуро на мобильный, объяснил, где находится дом Кагавы, и попросил привести Сумиэ, если она там. Мне не хотелось, чтобы дочь сидела в закусочной долгое время в окружении пьяных мужиков. Лучше уж пусть пообщается с Сумиэ.

Не прошло и десяти минут, как Такуро с Сумиэ вошли в закусочную. Несмотря на то что Сумиэ виделась с моей дочерью только один раз, они обрадованно помахали руками, как старые знакомые. И Сумиэ сразу в углу стойки принялась смотреть на маленькие ладошки дочки.

– О-о, похоже из твоих рук деньги не утекут.

– Что ты говоришь, она же еще в начальной школе учится.

– Пап, не мешай нам.

Сумиэ и дочка тихонько говорили что-то друг другу так, чтобы мне не было слышно. Интересно, о чем дочь хотела посоветоваться. Может, она влюбилась, забеспокоился я.

Такуро поел, переоделся в форму и помыл руки, затем встал перед жаровней и прикурил.

– Дочь так похожа на вас.

Он никогда не говорил любезностей, так что, вероятно, он правда так думал.

– Серьезно?

– Вырастет красавицей наверняка.

– Хорошо, что ты гей.

Такуро призадумался, а потом сказал:

– Мадзима-сан, я не говорил, чтобы вас лишний раз не запутывать, но на самом деле я бисексуал. Но больше я люблю мужчин.

– Что? – переспросил я.

Такуро потушил окурок в пепельнице и пошел к Сумиэ и моей дочери. И теперь он с улыбкой заговорил с ней. Я незаметно приблизился к ним и навострил уши.

– Вы играете в группе? – спросила дочь у Такуро, показывая на гитарный кофр, который лежал рядом с ее портфелем.

– Ага. Ты слушаешь музыку?

После небольшой паузы дочь ответила.

– Все говорят, что я странная. Я люблю cтарый прогрессив-рок. С тех пор, как мама поставила мне диск “Кинг Кримсон”.

– Вау, учишься в началке и слушаешь “Кримсон”, – удивленно заметила Сумиэ.

– Да, это необычно. И здорово. Придешь к нам на концерт?

– Такуро, а меня ты не приглашал.

Что ж это такое? Похоже, моя дочь находит общий язык с этой компанией. Я пребывал в замешательстве. Тут открылась дверь, и появился Кагава, прямо из бани.

– Я слишком рано? Ты еще норэн не повесил?

– Проходите, мы открыты.

Я поспешно достал норэн, зажег фонарь, а к дочери, Сумиэ и Такуро присоединился Кагава.

– Это дочь хозяина? Такая хорошенькая девочка. Повезло тебе, – сказал Кагава. А Такуро добавил:

– У нее есть задатки покорить мир.

Дочь покраснела и посмотрела на Такуро снизу вверх.

Да, моя дочь – умница, красавица, обладает индивидуальностью, нежная и добрая. Конечно, она покорит мир. Она – моя гордость. Я хотел бы похвастаться этим, но слова застревали в горле. За моей спиной открылась дверь, зашел второй посетитель. Продолжая смотреть в пол, я с трудом выдавил из себя: “Добро пожаловать”.

Неожиданно Сумиэ, стоявшая рядом со мной, вытянулась на цыпочках и погладила меня по голове: “Все хорошо, все хорошо”.