Большинство из нас не задумывается, как генетика преобразит наш мир в ближайшие сто лет. Даже среди тех, кто разбирается в научных основах отбора эмбрионов и редактирования геномов, к практическому применению этих технологий многие пока относятся скептически. Отчасти это отражает правомерные опасения, что мы еще плохо умеем видоизменять сложные черты. Но отчасти дело в неоправданно предвзятом предпочтении статус-кво. Здесь можно провести аналогию с генно-модифицированными продуктами. Многие выражали вполне обоснованную тревогу, что генно-модифицированные культуры могут плохо сказаться на окружающей среде (например, риск гибели урожая из-за болезни сильно повышается, если культуры слишком схожи генетически). Многие задавались вопросом, достаточно ли мы знаем о диетологии, чтобы гарантировать, что генно-модифицированные продукты содержат все питательные вещества, которые мы получили бы из “натуральных” культур.

Однако очень часто пугает просто сам факт применения новых технологий. Научная сторона дела очевидна: генно-модифицированные продукты столь же питательны, а зачастую еще и дешевле и полезнее обычных, а для окружающей среды – даже лучше, хоть нам и приходится остерегаться монокультур¹. К тому же они позволяют избежать пестицидов, поскольку мы можем встроить в генно-модифицированные растения устойчивость к болезням. Сопротивление генетическим модификациям продуктов питания среди широкой публики по мере их распространения понемногу слабеет. Должно быть, чего-то подобного следует ожидать и в отношении генетически модифицированных эмбрионов.

Поначалу немногочисленные состоятельные технофилы будут применять шкалы полигенного риска, чтобы повышать интеллект будущих детей или отбирать их по эстетическим чертам – росту и цвету глаз. Одновременно некоторые религиозные лидеры станут возражать против репродуктивных технологий вроде ЭКО и экстракорпорального гаметогенеза на том основании, что родители сначала создают эмбрионы, а затем уничтожают большинство из них. Возражения будут исходить и от политических эгалитаристов, например, в США, где после Второй мировой войны сложилась идеология, в рамках которой среди представителей университетской и журналистской элиты принято отрицать определяющую роль генов в формировании ценимых в обществе черт вроде интеллекта.

Поскольку среди американских элит в начале 2000-х годов преобладали представления, что социальное неравенство между индивидами и группами объясняется исключительно притеснениями и дискриминацией, но ни в коем случае не генетикой², многие журналисты и университетские преподаватели поначалу будут всячески порицать такие технологии. Дело в том, что они поймут: если шкалы полигенного риска способны предсказывать важные результаты в жизни, это идет вразрез с их мировоззрением. Поскольку это следствие настолько очевидно, а пошатнуть идеологию – задача непростая, многие представители элит выступят против технологий из соображений чистого популизма: пусть все знают, что они верны доминирующей морально-политической идеологии. Однако по мере совершенствования технологий это приведет к когнитивному диссонансу среди элит, которые захотят применять отбор эмбрионов ради лучшего будущего для своих детей, но при этом политически будут обязаны выступать против. В конце концов все больше представителей элит станут применять эти технологии открыто, и каскад предпочтений приведет к тому, что все больше людей будут переходить от сомнений и отрицания к поддержке сначала отбора эмбрионов, а затем и редактирования генома.

Нормы и технологии станут эволюционировать совместно по мере того, как будет расти стоимость отказа от применения генной инженерии. На этом этапе по крайней мере в некоторых сообществах “старомодные” роды станут общественно порицаемы и нормой будет тщательный скрининг детей на черты, способствующие здоровой и счастливой жизни. Уже появились первые признаки ослабления табу на генетический отбор. В 2023 году группа ученых опубликовала результаты опроса американцев относительно отбора эмбрионов³. Оценивалось отношение родителей к тому, чтобы нанимать репетиторов для повышения шансов ребенка поступить в престижный университет, и их отношение к применению с той же целью отбора эмбрионов либо генной инженерии. Почти 50% американцев сочли отбор эмбрионов по интеллекту морально оправданным, а также признали, что и сами задумались бы о таком варианте. Почти столько же респондентов заявили, что прибегли бы ради этой цели к редактированию генома, если это безопасно. А главное, молодые люди детородного возраста одобряли генетические улучшения детей охотнее, чем их старшие современники. А значит, отношение к данным технологиям меняется, и хотя установки обычных людей нередко формируются в соответствии с мнением элиты, табу на генетические улучшения, скорее всего, ослабнет, когда цена на них упадет, а технология усовершенствуется.

Однако останутся и те, кто будет отказываться от генетических модификаций. Пройдет много лет, и различия станут очевидными. Если те, кто решит генетически улучшать детей, будут ощущать, что вынуждены тратить ресурсы на тех, кто отказывается, и эти траты будут слишком высоки, с большой вероятностью последует политическая сепарация, и с моральной точки зрения, наверное, будет предпочтительно либо вынуждать остальных модифицировать своих детей, либо исключать их из своей среды. Но если немодифицированные люди будут представлять угрозу для модифицированных и при этом в обществе не найдется достаточно прозорливых, терпеливых и высокоморальных граждан, чтобы наладить мирное взаимодействие, то противящихся, вероятно, либо заставят модифицировать детей, либо так или иначе лишат их возможности размножаться.

Мы – продукт эволюции путем естественного отбора. Среда изменила нас, отбраковав тех предков, кто был плохо приспособлен к условиям жизни в прошлом. И мы изменили среду так, что теперь у носителей определенных черт с большей вероятностью будет больше детей. Нет и не было никакой общечеловеческой сущности, единой природы, которая сохранялась бы стабильной на протяжении долгого времени⁴. В этом смысле сами генетические модификации – не новость, разве что инструменты для них. А еще нам в новинку способность принимать осознанные решения по поводу черт, которыми будут обладать наши потомки.

Эволюция зависит от выбора пути. Грядущие поколения сформируются под воздействием тех решений, которые примут сегодняшние родители. На эти решения влияют общественно-политические институты, которым они подчиняются. Наша задача – продумать, какие институты нам следует создать и какие типы людей будущего должны существовать.