В конце первой главы мы обсуждали, не приведет ли к неравенству морального положения у людей будущего ситуация, когда одни генетически модифицируют своих детей, а другие – нет. Мы пришли к выводу, что, даже если моральное положение характеризуется не плавной кривой, а имеет пороги, неравенство может стать настолько значительным, что у разных групп населения будет разный моральный статус. Хотя в нашем нынешнем положении люди важнее мидий, если какой-то человек чуть умнее и добрее прочих, это не ставит его морально выше других. Люди, соответствующие минимальным критериям, имеют право на определенную автономию, уважение и так далее.

Однако, если мы будем настаивать на ассортативном скрещивании[37] или последовательно применять технологии генетического совершенствования на протяжении поколений, мы либо отделимся как биологический вид от тех, кто решит отказаться от генетических модификаций, либо как минимум станем настолько разными по уровню способностей, что не сможем продуктивно сосуществовать. У нас будут совсем разные желания, а усовершенствованные люди, вероятно, будут относиться к неусовершенствованным с презрением и жалостью. Вероятно, первые вообще не будут думать о вторых, как мы сегодня не особенно задумываемся о внутренней жизни белок или кошек.

Можно ли считать это моральной проблемой? Станет ли это причиной отказаться от генетических модификаций или даже запретить их? Едва ли.

Начнем с того, что неправильно мешать одним получить больше просто потому, что у других столько нет. Некоторые из нас склонны окинуть мир беглым взглядом и из неравенства результатов сделать вывод о некоей несправедливости происходящего²³. Такие люди ошибочно полагают, что для того, чтобы у кого-то было больше, необходимо, чтобы у кого-то другого было меньше. У экономистов есть даже название для такого заблуждения – ошибка нулевой суммы, что отражает распространенное, но ложное представление, будто неравенство возникает, если кто-то выиграл, а кто-то проиграл. В реальной жизни, если вы хороший врач, вы зарабатываете больше многих своих пациентов, но благодаря вашему существованию пациентам живется лучше, чем было бы без вас. Точно так же люди генетически усовершенствованные с большей вероятностью подарят миру изобретения, которые неусовершенствованные люди создать не сумеют. А люди морально улучшенные, в принципе, могут сделать мир приятнее и безопаснее, если стабилизируют политические институты и станут продвигать просоциальные нормы, выгодные для всех, в том числе и для людей, не подвергавшихся генетическим улучшениям.

Далее, юридический запрет генетических улучшений, призванный предотвратить генетическое расслоение, трудно претворить в жизнь, а кроме того, он может привести к моральным последствиям много хуже неравенства, которое должен был бы предотвратить. Кто-то призывает полностью запретить генную инженерию и клонирование. Мы уже обсуждали, почему это нежелательно и к тому же недостижимо, в основном из-за медицинского туризма и черного рынка. Даже ученые, признающие, что запреты в пределах одной страны едва ли помогут, подчас призывают к глобальным соглашениям о запрете технологий генной инженерии²⁴. Однако глобальный запрет на генетические модификации обойдется чудовищно дорого. В сущности, он потребует абсолютной политической власти и полицейского государства, которое будет следить, чтобы не было нарушителей, и все равно это не даст никаких гарантий.

С какой стати сами полицейские или политики, отдающие им приказ арестовывать продавцов и покупателей генетических технологий, будут подчиняться закону? Как запрет алкоголя и наркотиков нередко приводит к тому, что власть имущие употребляют и продают алкоголь и наркотики, которые им поручено держать под контролем, технологии вроде редактирования эмбрионов будут слишком соблазнительны и для тех, кому поручено следить за соблюдением законов, и для тех, чей выбор эти законы призваны ограничивать.

Запрет на генетическое совершенствование будет особенно трудно соблюдать в обществах с низким уровнем доверия и высоким уровнем коррупции. Многие современные государства большие, многонациональные и мультикультурные. Соответственно, у них развитая экономика, позволяющая содержать большую армию и поддерживать базовую инфраструктуру. А еще это благоприятная почва для расслоения, взаимного недоверия и образования коалиций, цель которых – отбирать ресурсы у других граждан, вместо того чтобы кооперироваться ради общих целей. В таких случаях граждане, которые потребуют запрета на генетические модификации против желания существенной доли своей популяции, в конце концов рискуют создать условия, когда приближенные к политической власти получают доступ к ресурсам, закрытым для остальных.

Вместо того чтобы вводить моральные и юридические запреты для борьбы с неравенством, разумнее предположить, что разные люди по своей воле предпочтут разделиться на разные политические сообщества. Они это сделают, например, если правительственные программы социального обеспечения возьмутся за социальное распределение прибыли и затрат на продуктивный труд либо если неусовершенствованные люди будут теми или иными способами существенно подрывать благополучие усовершенствованных. Сепарация не обязательно предполагает насилие и враждебность. Она может отражать ситуацию, при которой различия между группами становятся так сильны, что они уже не в состоянии продуктивно сосуществовать, хотя еще способны давать плодовитое потомство. Раздельная жизнь может оказаться для всех участников безопаснее, чем насильственные попытки свести очень разных людей в единое политическое сообщество. Если, как выражается Джон Ролз, политическое сообщество – это кооперативное предприятие с целью получения взаимной выгоды, а между очень разными типами людей нет или почти нет стремления к сотрудничеству, поддерживать общие политические институты бессмысленно²⁵.

Нам придется пересмотреть моральные основания крупных национальных государств, где сейчас живут многие из нас. У небольших децентрализованных политических сообществ есть тот недостаток, что они стабильны лишь при высоких барьерах для входа и выхода, а кроме того, частная жизнь в них защищена меньше, чем в крупных городах вроде Нью-Йорка или Лондона. Но, вероятно, это вполне разумная цена за то, чтобы предотвратить ненужную враждебность и насилие между группами, которые наделены слишком разными способностями, чтобы кооперироваться на взаимовыгодных условиях.