На протяжении как минимум прошлого века богатые страны наблюдали поразительную закономерность. По мере роста доходов и уровня женского образования фертильность падала[32]. В богатых странах Европы и Восточной Азии фертильность за последние десятилетия снижалась так стремительно, что многие ученые заговорили о “демографической зиме”. Закономерность такова: чем богаче человек, тем больше у него возможностей посвятить свое время интеллектуально стимулирующим и гедонистическим занятиям и тем меньше его интересует деторождение. Кроме того, многие увлекаются карьерным ростом, пренебрегая общественными и личными отношениями. Хотя это стало заметно еще до появления противозачаточных таблеток в богатых странах, надежная контрацепция и ослабление религиозности, по-видимому, сыграли свою роль в изменении социальных норм, и теперь можно наслаждаться сексом, не опасаясь беременности. Мы взломали свою биологию и сумели обойти природное предназначение секса. Мы изменили среду обитания, и дети уже не нужны для того, чтобы в старости было кому заботиться о родителях. Мы утратили религиозность, и это разорвало связь между браком и деторождением. И мы стали заводить себе очаровательных животных-компаньонов, кошек и собак, чтобы отчасти получать то эмоциональное удовлетворение, которое раньше давали нам дети.
Программы социального обеспечения оказывают колоссальную помощь, особенно тем, кто крайне в ней нуждается: временно остался без работы, получил травму, пострадав не по своей вине, или родился с отклонениями, за которые сам ответственности не несет. Однако мощные программы социального обеспечения повлияли на социальные нормы и изменили закономерности размножения. Опасения по этому поводу высказывал еще Чарльз Дарвин:
У дикарей слабые телом или умом скоро погибают и переживающие обыкновенно одарены крепким здоровьем. Мы, цивилизованные люди, стараемся по возможности задержать этот процесс вымирания; мы строим приюты для слабоумных, калек и больных; мы издаем законы для бедных, и наши врачи употребляют все усилия, чтобы продлить жизнь каждого до последней возможности… Таким образом, слабые члены цивилизованного общества распространяют свой род. Ни один человек, знакомый с законами разведения домашних животных, не будет иметь ни малейшего сомнения в том, что это обстоятельство крайне неблагоприятно для человеческой расы10.
Ему вторит нобелевский лауреат Эрвин Шрёдингер в своих революционных лекциях о природе и происхождении жизни, прочитанных в 1943 году. Шрёдингер подчеркивал, что эволюция основана на вариативности и отборе, однако
у современного человека этот механизм не работает, а в определенном смысле даже обращен вспять. По сути, мы не желаем видеть страдания и смерть наших ближних, а потому постепенно обзавелись правовыми и общественными институтами, которые, с одной стороны, защищают жизнь, осуждают систематическое детоубийство, пытаются помочь выжить больным и слабым, а с другой – выполняют функцию естественного вымирания слабейших, поддерживая число потомков в соответствии с доступными ресурсами[33]11.
И Дарвин, и Шрёдингер относились ко всему этому крайне неоднозначно, поскольку очевидно, что программы социального обеспечения улучшают перспективы самых беззащитных слоев любой популяции. С этим связан другой феномен, часто остающийся без внимания. Первым о нем заговорил еще один нобелевский лауреат Герман Мёллер. Речь идет о проблеме роста неблагоприятной мутационной нагрузки в современных популяциях12. Исторически избыток ресурсов приводил не к снижению, а к повышению фертильности. Это способствовало вариативности в популяции и означало, что естественный отбор отбраковывает носителей генетических мутаций, приводящих к плохому зрению, склонности к раку и прочему. Но в богатых странах плохое зрение легко исправить операцией, очками и контактными линзами. А детский рак и другие болезни, хотя бы отчасти вызванные генетикой, мы научились лечить, и наши лекарства постоянно совершенствуются. Это колоссальный шаг вперед для нашего здоровья и благополучия. Но отсюда следует, что груз вредоносных мутаций постоянно растет, а это сильный аргумент в пользу того, чтобы начать генетически модифицировать детей, как только нужные технологии станут доступны13.
Ранее мы говорили о метафоре забора Честертона, согласно которой не стоит ломать забор, пока не поймешь, зачем его построили. Однако у Честертона есть и противоположная метафора, которую можно назвать столбом Честертона:
Все портится; вот лучший аргумент в пользу прогресса. Если б не это, консерваторам было бы нечего возразить. Они говорят: оставьте все как есть и будет хорошо. Но это не так. Все будет плохо. Оставьте в покое белый столб – и он очень скоро станет черным. Хотите, чтоб он был белым, – красьте его снова и снова… Если вам нужен старый белый столб, постоянно создавайте новый[34]14.
Вероятно, нам нужно генетически улучшать своих детей просто для того, чтобы сохраняться в нынешнем состоянии, если учесть кумулятивную нагрузку новых мутаций.
Помимо риска, связанного с мутациями, мы уже видели, что интеллект, эмпатия и целая совокупность черт, влияющих на благополучие человека, наследуются в умеренной или высокой степени, то есть у них отчасти есть генетическая подоплека. Мы уже обсуждали, что средний уровень интеллекта – хороший прогностический фактор социальной стабильности, а эмпатия во многом служит основой морали. Если средний уровень одного или другого в популяции падает, ничего хорошего это не сулит. Чарльз Дарвин пришел к такому выводу еще в 1874 году.
Крайне трудно сказать, почему один цивилизованный народ поднимается, становится могущественнее и шире распространяется, чем другой, или почему один и тот же народ успевает более в одну эпоху, чем в другую. Мы можем только сказать, что это стоит в зависимости от нарастания населения, от увеличения числа людей, одаренных высокими умственными и нравственными качествами, равно как и от степени их дарований15.
Иначе говоря, благополучие группы зависит и от наследуемых черт отдельных людей, и от моральных норм и политических институтов, обеспечивающих общественный порядок. Это взаимосвязано: культура тесно взаимодействует с биологией, а иногда и проистекает из нее. Культура формирует нас, однако разные люди создают разную культуру. Например, в последние годы ученые установили, что новые виды обществ, порожденные появлением земледелия, изменили геном человека. Земледелие и в дальнейшем появление небольших городов привели к усилению неравенства, которое нередко поощряет достоинства вроде интеллекта, терпения и других личностных черт, позволяющих человеку процветать в условиях, требующих долгосрочного планирования.
Но после того, как разразившаяся в Англии промышленная революция охватила весь мир, благосостояние общества стремительно возросло, что обеспечило стабильность на государственном уровне. Это позволило детям больных, неимущих и безработных выживать и размножаться гораздо активнее – и привело к подавлению фертильности у богатых и преуспевающих. Чарльз Дарвин смутно осознавал эту закономерность благодаря своему кузену Фрэнсису Гальтону, который открыл важные статистические принципы, изобрел психометрию и основал евгеническое движение.
Слово “евгеника” стало ругательным в популярной культуре из-за злоупотреблений в начале ХХ века, в том числе из-за законов о принудительной стерилизации в США и Германии (которые применялись в основном к “слабоумным”, но иногда к эпилептикам и даже половым извращенцам). Однако львиная доля критики в адрес евгеники вызвана вот чем: мы путаем то, что понимали под евгеникой Гальтон и многие современные специалисты по биоэтике, и то, как превратно толковали ее нацисты16, 17. Морализаторство в этом вопросе стало привычным настолько, что журналисты нередко употребляют слово “евгеника”, когда говорят о чем-то вроде “несправедливого принуждения невинных родителей”. Однако Гальтон и Дарвин не приняли бы такого толкования, и нам тоже не следует[35]18. По словам Леонарда Дарвина, сына Чарльза Дарвина и бывшего президента Британского евгенического общества, “евгеника – это наука о наследственности применительно к улучшению, душевному и физическому, человеческой расы”[36]. Хотя есть разногласия, какие именно черты стоит продвигать, главный мотив евгеники – мысль, что благополучие каждого отчасти зависит от среднего уровня тех или иных черт в популяции, а демографические тенденции важны в том смысле, в каком они влияют на успех или неудачу целой популяции.
Помимо демографических тенденций внутри стран, налицо колоссальный разброс тенденций фертильности между разными странами в масштабах, каких на планете еще никогда не наблюдалось. Рост благосостояния и образования в Европе и Азии привел к падению фертильности. Однако население планеты продолжает расти. Финансовая помощь из Европы и Северной Америки африканским странам (в основном пища, лекарства и другие технологии) вкупе с обнаружением нефти в Северной Африке и на Ближнем Востоке привела к беспрецедентному росту населения в беднейших странах мира.
Между тем многие журналисты и специалисты по окружающей среде в западном мире призывают жителей стран, где и так падает фертильность, рожать меньше детей. По их мысли, каждый ребенок в мире с ограниченными ресурсами, скорее всего, внесет свой вклад в загрязнение окружающей среды, изменение климата, гибель лесов и прочие экологические проблемы.
Однако эта аргументация упускает из виду глобальную пользу от роста населения в странах со стабильными политическими институтами. Если призыв рожать меньше детей будет услышан скорее людьми образованными и небезразличными в развитых странах, он приведет не к желаемым результатам, а к их прямой противоположности: научных изобретений станет меньше, а темпы падения фертильности в этих странах лишь повысятся.