Будет ли у нас право иметь детей в мире, где можно будет создать множество собственных копий, заплатив совсем немного? В том мире, где мы живем сейчас, репродуктивные права нередко считаются чем-то само собой разумеющимся. Поскольку ресурсы ограничены, а цена рождения и воспитания ребенка очень высока, большинство из нас просто не задается таким вопросом. Мы полагаем по умолчанию, что у нас есть право размножаться сколько угодно. Однако сама идея неограниченного репродуктивного права в корне ошибочна.
В своей революционной книге о генетической справедливости “От случайности к выбору” Аллен Бьюкенен и его соавторы пишут:
Существенная доля затрат на рождение и воспитание детей практически во всех сообществах перекладывается на других, помимо родителей (или самих детей). Чем в большей мере это происходит, тем больше у этих других права влиять на вмененные им затраты или контролировать их4.
Во многих современных странах в эти затраты входят здравоохранение, дошкольное воспитание, образование и социальные программы, предполагающие, что государство принудительно взимает налоги и перераспределяет деньги от тех, кто зарабатывает больше, к тем, кто зарабатывает меньше. В политических системах будущего реагировать на это будут по двум направлениям: одни политические сообщества постараются снизить бремя чужих репродуктивных решений через отмену программ социального обеспечения, а другие, предпочитающие сохранить социальные ресурсы общества, будут поощрять одних размножаться больше, а других меньше, чем они хотели бы, будучи предоставлены сами себе.
И в самом деле, генетически модифицированные люди могли бы принести обществу столько пользы, что граждане некоторых политических сообществ, пожалуй, согласились бы компенсировать расходы на дополнительных детей обладателям черт, вызывающих всеобщее восхищение. Общество, у которого есть общие ресурсы и институты, нередко компенсирует расходы на размножение, ведь и польза, приносимая детьми, тоже будет распределена между всеми, а нам всем будет очень выгодно, если популяция в среднем станет умнее, добрее и привлекательнее.
Конечно, платить людям за деторождение – значит в некотором смысле превращать их в репродуктивные машины. Однако наверняка найдутся те, кто будет готов рожать детей за денежное или репутационное вознаграждение. Кому-то, вероятно, это даже покажется благородным самопожертвованием, особенно если их детей с большой вероятностью ждут великие достижения – скажем, они создадут новые направления в искусстве или найдут решения социально значимых проблем. Для этого, в частности, можно вознаграждать женщин, согласных выносить эмбрионы, полученные от пар (или чьих-то клонов), которые пользуются всеобщим восхищением за свои личные достоинства, достижения или эстетические черты.
Если женщины не согласятся добровольно вынашивать “более совершенных” детей для государства, вероятно, законы принудят их к этому в рамках репродуктивного рабства. Подобные методы знакомы нам по научной фантастике вроде “Дивного нового мира”, где людей делят на генетические касты и навязывают им репродуктивные роли, на которые они не давали согласия. Мрачные перспективы принуждения со стороны государства – это, пожалуй, самое частое этическое возражение против широкого использования генетических технологий.
Однако опасения, будто любое принуждение со стороны государства в любом объеме приведет к антиутопическому научно-фантастическому сценарию, не всегда обоснованны: не все дорожки скользкие. В сущности, государство и так вводит свои правила в репродуктивной сфере, например юридически запрещает инцест с целью предотвратить тяжелые генетические аномалии. Существуют также общепринятые нормы стигматизации необдуманного размножения5. К тому же, чем больше мы знаем о наследственных болезнях и полигенных чертах, тем выше вероятность, что люди будут поддерживать меры, запрещающие родителям имплантировать эмбрионы, у которых выявлены тяжелые генетические нарушения вроде болезни Тея – Сакса. Достичь этого можно с помощью просветительских кампаний, настоятельных советов генетических консультантов и (в крайнем случае) запрета на отбор эмбрионов с тяжелыми генетическими нарушениями. Даже если родители незнакомы с нужными фактами генетики, их можно призвать к ответственности за нарушение “права не быть рожденным”, если эти факты должны быть им известны, особенно в обществе, где генетические консультации и легкий доступ к информации и медицинским технологиям позволяют отбирать и редактировать эмбрионы6.
Менее очевидной и более спорной представляется идея запрета для родителей иметь детей, которые, скорее всего, будут обладать крайне низким интеллектом, плохими навыками самоконтроля или исключительно слабой эмпатией. Ведь эти черты хорошо наследуются и с большой вероятностью приведут к тому, что ребенка в жизни будут ждать сплошные разочарования, да еще и расплачиваться за его существование придется другим. Более того, недавнее исследование показывает, что отношение к принудительной евгенике прочно связано с представлениями о том, насколько сильно наследуются поведенческие склонности7. Например, те, кто считает (справедливо), что криминальные наклонности наследуются (в умеренной степени), чаще поддерживают стерилизацию за насильственные преступления. То же самое относится к идее поощрять умных и одаренных родителей рожать больше детей, а глупых и неодаренных – меньше, поскольку многие считают, что самоконтроль и агрессия (влияющие на криминальные наклонности) в высокой степени наследуются.
В богатых странах родители сталкиваются с существенными ограничениями на то, как воспитывать своих детей. Государство требует, чтобы детей кормили и обучали, вакцинировали, обеспечивали им крышу над головой и должный надзор. Учитывая все эти общепризнанные обязанности, которые возлагаются на родителей с момента рождения ребенка, едва ли будет большой натяжкой думать, что стоит возлагать на родителей ответственность и до рождения ребенка. Как утверждает Дэвид Бенатар, “если притеснять уже живущего человека плохо, то за вычетом некоторых частных случаев плохо притеснять и человека, который еще не родился”8.
Мораль здесь проста: решение родить ребенка неверно, если родители приведут в мир человека, чья жизнь, скорее всего, будет несчастной. “Скорее всего” – важная оговорка, поскольку никто не может знать наверняка, будет ли у его ребенка тот или иной набор черт, даже если эмбрион пройдет генетический скрининг, плод будет развиваться правильно, а ребенок вырастет в любви и заботе. На каждом этапе развития от эмбриона до ребенка может вмешаться шум – факторы, которые невозможно ни предсказать, ни контролировать, да и генетическая предрасположенность не приговор. Но родителям можно вменять в вину, если они не приняли соответствующих мер для предотвращения беременности, в результате которой, по общедоступным данным, на свет может появиться ребенок с особенно мрачными жизненными перспективами.
Большинство из нас понимает, что рождение ребенка – это большая моральная ответственность. Однако переход от морального принципа к закону подчас трудно обосновать. Есть разница между тем, чтобы признавать моральные обязательства родителей, скажем, воздерживаться от избыточного потребления алкоголя во время беременности, и тем, чтобы утверждать, что государство должно так или иначе следить за соблюдением этих норм. То же самое можно сказать о генетическом скрининге. Вот почему у нас есть все основания скептически относиться к тому, что государство будет оказывать чрезмерное влияние на репродуктивный выбор граждан, хотя было бы разумно предоставить ему некоторые возможности регулировать размножение.