С тех самых пор, как Дарвин обнародовал свою теорию, биологи связывают наше чувство прекрасного с теми украшениями, которые мы приобрели в ходе эволюции, чтобы демонстрировать и оценивать во время ухаживания. В “Происхождении человека” Дарвин живо описывает, как красота эволюционирует благодаря тому, что самки выбирают партнеров:

Тем не менее я не знаю ни одного факта в естественной истории более удивительного, чем способность самки фазана-аргуса оценить великолепные оттенки шарообразного орнамента и изящные узоры на маховых перьях самца. Тот, кто думает, что аргус был первоначально создан в своем теперешнем виде, должен допустить, что большие перья – которые мешают крыльям служить для полета и выставляются напоказ особым образом, свойственным этой птице только во время акта ухаживания и ни в какое другое время, – были даны аргусу как украшение. И если так, то нужно признать, далее, что и самка была наделена при своем сотворении способностью оценить подобные украшения. Я расхожусь с этим мнением только в том отношении, что, по-моему, красота фазана-аргуса развилась постепенно, вследствие предпочтения, которое самки в течение многих поколений оказывали наиболее украшенным самцам, эстетические же способности самки должны были развиваться путем упражнения или привычки, подобно тому как и наш собственный вкус совершенствуется мало-помалу[20]¹.

Затем Дарвин обобщает свои аргументы на другие виды, которые размножаются половым путем, включая людей:

Всякий, кто признает принцип эволюции и, несмотря на это, затрудняется признать, что самки млекопитающих, птиц, пресмыкающихся и рыб приобрели мало-помалу высокую степень вкуса, которая нужна для оценки красоты самцов и которая в общем совпадает с нашими понятиями о красоте, должен был бы подумать о том, что у каждого позвоночного животного, как высшего, так и низшего, мозговые нервные клетки произошли от нервных клеток общего родоначальника этого большого царства животных. Таким образом становится понятным, что некоторые умственные способности в различных и сильно отличающихся друг от друга группах животных развились в приблизительно одинаковом направлении и до приблизительно одинакового уровня.

Этим примечательным пассажем Дарвин подводит итоги рассуждениям о том, что определенные черты, которым мы придаем такое значение, возникли в результате полового отбора, а не передались просто потому, что помогали находить пищу, обороняться от хищников или противостоять паразитам. Иными словами, Дарвин считает красоту плодом полового, а не естественного отбора[21] и наделяет животных эстетическим вкусом.

Дарвин был убежден: самки многих видов выбирают самцов, наделенных чертами, которые они считают эстетически красивыми, а не просто полезными. Согласно биологу и математику Рональду Фишеру, черты, передающиеся благодаря половому отбору, нередко сначала были честными сигналами о свойствах вроде здоровья³. Однако, утверждал он, черты, которые исходно ценились как честные сигналы успеха в конкретной среде, могут начать поощряться самками независимо – просто потому, что самки находят эти черты привлекательными, даже если те перестают о чем-либо свидетельствовать. Гипотетический пример – яркое пятно у птицы, которое сигнализирует, что она умеет находить особые питательные вещества, необходимые для поддержания здоровья. Если самки предпочитают яркие цвета, много поколений спустя это предпочтение может оказаться настолько сильным, что заставит самцов приобретать в ходе эволюции все более экзотическое оперение. У многих птиц возникли брачные танцы, исполняемые в особых изысканных шалашах, которые самец строит исключительно для того, чтобы соблазнить самку. Вероятно, строительство шалашей изначально позволяло самцам показать самке, что они способны ее защитить⁴. Однако и цвет, по-видимому, не менее важен, чем само сооружение. Например, австралийские шалашники тщательно украшают свои постройки ярко-синими предметами, чтобы привлечь самок, которым это кажется красивым. Другие шалашники устраивают не менее красочные декорации. Неизвестно, для чего это делалось изначально[22], но теперь предпочтение, которое самки отдают подобным демонстрациям, кажется примером так называемого фишеровского убегания, полового отбора, вышедшего за рамки логики: краски становятся все ярче, а сооружения все экзотичнее.

У людей примером такого бесконтрольного полового отбора можно считать рост мужчины. Женщины предпочитают рослых мужчин, точнее тех, кто выше среднего, а не рекордно высоких^{6, 7}. Вероятно, когда-то рост был честным показателем физических способностей, признаком хорошего охотника или воина, который в силах отбиться от врагов, но сейчас это пример фишеровского убегания (хотя, конечно, где нам тягаться с павлиньим хвостом и гнездом шалашника).

Напротив, симметричное лицо, эстетически предпочтительное и для мужчин, и для женщин, служит честным сигналом низкой мутационной и паразитарной нагрузки и низкого окислительного стресса. Мутации накапливаются с каждым поколением и в отсутствие очищающего отбора могут привести к значительной утрате приспособленности[23]. И в самом деле, согласно Джеффри Миллеру, “половое размножение, вероятно, возникло как способ смягчить вред, наносимый мутациями”⁸. Уильям Гамильтон предполагал (и Миллер соглашается с ним), что половое размножение в ходе эволюции по крайней мере отчасти служило защитой от паразитов: поскольку генетическая колода тасуется с каждым поколением, наша иммунная система поспевает за эволюцией смертоносных микробов⁹. И целый ряд авторов связывает асимметрию лица и преждевременное старение с окислительным стрессом, который возникает, когда при клеточном метаболизме выделяются свободные радикалы¹⁰. Если хотя бы одна из этих гипотез верна, черты, которые мы находим красивыми, в какой-то степени говорят о генетическом здоровье.

Однако Амоц Захави, как известно, предположил, что пышные украшения вроде павлиньих хвостов и гнезд шалашников – это дорогостоящие сигналы, говорящие о приспособленности, а не о стихийных эстетических пристрастиях самок¹¹. В сущности, дорогостоящие сигналы показывают: самец настолько силен, что может позволить себе даже досадное бремя в виде ненужного оперения или габаритов, уже мешающих нормально охотиться. Если Захави прав, даже фишеровское убегание возникает не по чьему-то капризу, а красота – понятие не произвольное. Черты, которые мы считаем красивыми, могут быть честными сигналами о скрытой приспособленности.

Дарвин и его современные сторонники с этим не согласны¹². По представлениям Дарвина, половой отбор нередко отходит настолько далеко от естественного, что способен привести к гибели вида. Красота может быть ложным сигналом, а может быть просто чертой, которую самки почему-то сочли привлекательной, даже если изначально она указывала на скрытое генетическое качество.

Почему же происхождение красоты так важно для этики генетического совершенствования?

Во-первых, каково бы ни было происхождение стандартов красоты, в рамках того или иного вида они достаточно универсальны, даже если различаются у разных подвидов¹³.

Во-вторых, как уже говорилось, нередко красота заметно коррелирует с общим состоянием здоровья и жизнеспособностью (низкая мутационная и паразитарная нагрузка и так далее). А значит, некоторые эстетические модификации способны улучшить наше здоровье. Верно и обратное. Если улучшить здоровье, например отредактировать или отбраковать вредоносные мутации, это повысит и нашу эстетическую привлекательность: скажем, лица у нас будут симметричнее или мы станем умнее, а это находят привлекательным и мужчины, и женщины.

Наконец, если красоту создала эволюция, это прямо указывает, что некоторые виды эстетических модификаций могут быть опасны для коллектива, хотя имеют смысл для индивида. Фишеровское убегание – яркий пример того, как индивидуальный выбор противоречит коллективному благополучию. Он может усилить как черты, полезные для всех (интеллект или доброту), так и черты, полезные для каждого, но вредные для всех (хвост павлина или рост мужчины в ущерб здоровью).