Отделить биологию от культуры очень сложно. Ведь все мы подвержены влиянию культуры, а культура – порождение психологических черт, которые отсеиваются и формируются эволюцией. Люди умеют читать книги, а павлины – нет не потому, что у павлинов нет доступа к интернету или публичным библиотекам. Просто у павлинов нет физической возможности пользоваться нашими социальными инновациями, в том числе школьным образованием. Мы вид глубоко культурный, и даже создаваемые нами артефакты можно считать продолжением нашего фенотипа³⁸: инструменты для строительства домов, социальные нормы, определяющие, кого считать привлекательным половым партнером, подвержены дистанционному влиянию генов. Культура – это отчасти продолжение биологии. А еще она формирует нашу биологию, влияя на то, какие гены сумеют попасть в будущие организмы.

Тем не менее, вероятно, стоит сохранить понятийное различие между культурными и генетическими факторами, влияющими на людей, признавая, что оба типа играют важную роль и что генетика и культура эволюционируют совместно.

Центральный вопрос в дебатах о моральном совершенствовании состоит в том, улучшат ли человеческую природу те культурные инновации и биологические вмешательства, которых мы ожидаем в ближайшем будущем. Начнем обсуждение с того, по каким причинам некоторые философы стоят за моральное совершенствование. Стремительно растет вероятность, что быстрое распространение технологий позволит небольшой группе причинить огромный вред множеству других людей. И главный вопрос – как это предотвратить.

Дуглас, Савулеску и Перссон утверждают, что нам нужно активно исследовать способы генетически или биохимически менять себя и своих детей, чтобы решить глобальные проблемы коллективных действий, требующие, чтобы большое число людей вносило небольшой вклад. Пауэлл и Бьюкенен убедительно показали, что нам следует улучшать себя биомедицинскими средствами при условии, что эти процедуры безопасны, а коллективный вред минимизирован. Они не против генетических модификаций как таковых. Однако они сомневаются, что это поспособствует повышению морали в той же мере, что и традиционные методы воздействия на мораль через институты. Пауэлл и Бьюкенен утверждают, в противовес Перссону и Савулеску, что, если мы хотим улучшить моральную мотивацию, нам нужно в первую очередь модифицировать не эмбрионы, а институты.

Дебаты вокруг морального совершенствования начались с опасений, не придется ли спасать человечество от очень плохих результатов. Основная идея такова: надо искать способы повышать нашу готовность чуть больше жертвовать своим благополучием, даже если это противоречит нашим сугубо эгоистическим интересам, ради решения более масштабных проблем коллективных действий – от борьбы с распространением ядерных вооружений до создания коллективного иммунитета от инфекционных болезней.

В обществах, где политические лидеры в той или иной степени ответственны перед своими гражданами, законы работают только тогда, когда их повсеместно поддерживают. А близорукие или апатичные граждане поддерживают законы менее охотно, чем дальновидные и альтруистичные, если эти законы налагают на них значительные издержки ради долгосрочной коллективной пользы. Решения проблем на уровне институтов помогают лишь при условии, что у тех, кто формирует эти институты, есть соответствующая мотивация.

Прежде чем обсуждать критику идей Перссона и Савулеску со стороны Пауэлла и Бьюкенена, хотелось бы подчеркнуть, что не все явления, которые Перссон и Савулеску считают проблемами коллективных действий, подпадают под эту категорию. Например, они совершенно справедливо утверждают, что предотвращение стремительных климатических изменений и распространения ядерных вооружений – это проблемы коллективных действий, однако заблуждаются, считая, что сюда относится и проблема глобального имущественного неравенства³⁹. Почему возникает имущественное неравенство, вопрос спорный, а кроме того, ученые не пришли к согласию, что считать злом – неравенство как таковое или лишь нищету.

Среди экономистов распространено мнение, что нищета и имущественное неравенство вызываются плохим функционированием институтов и другими переменными. Однако нет правил без исключений, и богатые страны обычно не делают бедными другие государства. Нищета – норма в человеческой истории, и скорее нужно разобраться, откуда берется богатство, в том числе и большой разрыв в уровне благосостояния, порожденный экономическим ростом⁴⁰. В целом принято считать, что недавний экономический рост вызван официальными и неофициальными институтами, развивавшимися на протяжении столетий. Эти институты, как правило, включают в себя частную собственность, беспристрастное правосудие и популяцию людей, которые разделяют нормы и ценности, укрепляющие доверие и снижающие расходы на коммуникацию⁴¹. Кроме того, институты могут формировать черты популяции через культурно-генетическую коэволюцию, которая, в свою очередь, побуждает людей создавать более или менее богатые общества⁴².

Оставим в стороне причины имущественного неравенства между странами и в пределах одной страны. Неравенство – не та проблема, для решения которой у всех нас есть разумные основания, независимо от моральных воззрений. Конечно, большинство считает, что крайняя нищета – это плохо, и многие готовы что-то сделать, дабы ее преодолеть, однако имущественное неравенство и нищета – разные вещи, и некоторые философы считают, что излишнее внимание к неравенству лишь отвлекает от того, что действительно важно: иметь достаточно⁴³.

Наконец, стоит подчеркнуть: даже если бы мы ставили перед собой цель просто уменьшить нищету в других странах, проблема не в том, что большинство из нас не готово что-то с этим делать, а в том, что мы на самом деле не знаем, что делать. Уже для всех очевидно, что триллионы долларов, которые европейцы пожертвовали на развитие Африки южнее Сахары в рамках продовольственной помощи, породили лишь больше голодных ртов, поскольку привели к взрывному росту населения. После многочисленных неудачных попыток военного вмешательства США и Великобритании в дела на Ближнем Востоке многие начали понимать, что в действительности мы не знаем, как экспортировать институты, способствующие эндогенному экономическому росту. Как заключает Грегори Кларк в своем великолепном труде по всемирной истории экономики: “История показывает… что у Запада нет модели экономического развития, которую он мог бы предложить бедным странам мира. Не имеется простого экономического рецепта, который бы гарантировал экономический рост”[19]⁴⁴.

Тем не менее очевидно, что многие глобальные перемены, о которых пишут Перссон и Савулеску, – скажем, распространение инфекционных болезней – это проблемы коллективных действий, в решении которых все мы заинтересованы. Многие из этих проблем требуют, чтобы каждый из нас принес свою долю жертв или поддержал меры, вынуждающие нас приносить жертвы. Хотя Пауэлл и Бьюкенен одобряют исследования биомедицинских моральных модификаций, они считают, что тех коллективных целей, о которых говорят Перссон и Савулеску, скорее удастся достичь посредством культурных моральных модификаций.

Согласно Пауэллу и Бьюкенену, современная светская мораль создала нормы и институты, которым свойственна “инклюзивистская аномалия”: изначально мораль служила для того, чтобы предельно повысить генетическую приспособленность и поощрить слабую взаимность, однако затем она была расширена и охватила людей уязвимых, неспособных взаимодействовать с остальными на равных условиях. Когда-то эволюция сформировала моральные нормы и моральные эмоции, чтобы облегчить координацию между членами малых групп, скажем, во время охоты или войны. Но тысячелетия спустя произошел примечательный перелом.

В последние столетия, как подчеркивают Бьюкенен и Пауэлл, сфера морали заметно расширилась. Этот процесс начался еще в эпоху Просвещения и достиг кульминации, когда начали распространяться институты, созданные в ХХ веке между двумя мировыми войнами, а также идеи политического равноправия внутри стран и универсальных прав человека в мировом масштабе. По Пауэллу и Бьюкенену, “современная человеческая мораль значительно более инклюзивна и менее стратегична, чем предсказывают эволюционные теории морали”⁴⁵. Одна из самых поразительных черт “инклюзивистской аномалии” состоит в том, что официальные законы и неофициальные нормы наделяют правами не только людей разных рас и религий, но и животных, которые не способны на ту взаимность, какой можно ожидать от людей. Такие идеалы не всегда претворяются в жизнь, к тому же они, безусловно, очень хрупки. Однако с антропологической точки зрения Бьюкенен и Пауэлл правы.

Спор идет о том, смогут ли такие институты и дальше развивать нашу способность к кооперации, как надеются Перссон и Савулеску, или же мы достигли своего предела. Пауэлл и Бьюкенен относятся к нашим институтам с осторожным оптимизмом, тогда как Перссон и Савулеску думают, что нам, вероятно, необходимо генетически модифицировать своих детей, чтобы сделать их лучшими людьми. Пожалуй, это вопрос эмпирический, и раскол не так глубок, как кажется: и те и другие считают, что нужно проводить дальнейшие исследования, прежде чем пытаться морально совершенствовать детей биомедицинскими методами.

Некоторые отмечают, что маятник качнулся в сторону более трайбалистских политических структур. Кого-то это пугает, однако главная проблема в том, смогут ли разные группы кооперироваться между собой по вопросам, беспокоящим обе стороны. Цель морального совершенствования – решить общие задачи, которые не по плечу отдельному человеку либо стране, например, сдерживать распространение заразных болезней или ядерного оружия. Остается открытым вопрос, как нашим потомкам лучше поступать, чтобы укреплять кооперацию на приемлемых для всех условиях: менять своих детей или свои политические институты. Очевидным кажется ответ “и то и другое”, но на самом деле пока непонятно.

Пожалуй, самое важное, что мы можем делать для появления в будущем людей с сильной моральной мотивацией, – информировать потенциальных родителей, как полезно для человеческих институтов иметь в популяции приверженцев сильной взаимности и как такие люди рискуют стать жертвой эксплуатации со стороны приверженцев слабой взаимности и людей с крайне низким уровнем эмпатии. Нет никаких гарантий, что родители к этому прислушаются. Но если мы не разберемся в социальной динамике своих моральных предпочтений и в плюсах и минусах манипуляций со своей биологией, биомедицинские моральные модификации, скорее всего, не помогут нам сделать наших потомков лучше и добрее.