Предположим, у нас есть надежный способ количественно оценить шансы, что из эмбриона получится человек, склонный к альтруизму и наделенный обостренным чувством справедливости. Принцип репродуктивного блага гласит, что родители должны отбирать из всех доступных эмбрионов те, из которых получатся дети с наибольшими шансами на наилучшую жизнь²². Принцип репродуктивного альтруизма требует, чтобы мы отбирали эмбрионы, которые в дальнейшем повысят благополучие тех людей будущего, с которыми наши дети будут взаимодействовать²³. Если альтруизм и чувство справедливости поспособствуют хорошей жизни будущего ребенка и с большой вероятностью подтолкнут его к тому, чтобы особенно хорошо обращаться с окружающими, тогда можно сказать, что оба принципа требуют от родителей отбирать те эмбрионы, из которых должны получиться дети, наделенные этими чертами в особой степени.

Но это не так.

Во-первых, каждый из нас таким образом подвергнет своего ребенка нешуточной опасности, если только все остальные не будут прибегать к генетическому усилению тех же моральных мотивов у своих детей аналогичным или взаимодополняющим образом. Такими качествами могут воспользоваться в своих интересах те, кто чуть менее сговорчив, нежели большинство (если их уловки останутся незамеченными), к тому же некоторые родители, вероятно, не станут генетически улучшать своих детей, и в совокупности это создаст большие сложности с коллективными действиями. Беда в том, что родители, решившие отказаться от генетических модификаций или воспользоваться чужими, отобрав эмбрионы по чертам, которые обеспечат их детям относительные преимущества, сделают моральное совершенствование крайне рискованной стратегией. Вероятно, поэтому Перссон и Савулеску считают, что некоторые формы морального совершенствования стоит сделать принудительными²⁴.

Однако с политической точки зрения обеспечить принудительные генетические модификации вряд ли удастся, а кроме того, неясно, как нам согласовывать свой личный выбор со всеми остальными таким образом, чтобы результат принес пользу обществу в целом. Чаще всего озабоченность вызывает то обстоятельство, что даже при гипотетически оптимальном распределении моральных черт повышенный альтруизм или обостренное чувство справедливости едва ли можно считать эволюционно стабильной стратегией. Стратегия считается эволюционно стабильной, если может сохраняться бесконечно долго в конкуренции с другими стратегиями в определенных условиях. Некоторые стратегии остаются стабильными в самых разных экологических нишах и в конкуренции с самым широким диапазоном других стратегий. Пример эволюционно стабильной стратегии: условная кооперация, она же реципрокный, взаимный альтруизм в биологии и “ты – мне, я – тебе” в политике. Эта стратегия остается стабильной не только в конкуренции со многими другими стратегиями и в самых разных условиях, но и у самых разных биологических видов^{25, 26}.

Одни из самых интересных экспериментальных способов проверить эту стратегию дают исследования в контексте турниров по дилемме заключенного. Эта простая игра была впервые описана в 1950 году, и ее название стало символом любой ситуации, когда сотрудничество принесет пользу всем участникам, однако каждый конкретный участник получит больше, если нарушит коллективный договор (подробнее см. в Приложении Б).

Специалисты по теории игр, которые изобрели дилемму заключенного, ссылались на экономические взаимодействия и военную стратегию. Однако эта игра настолько часто встречается во всем мире животных, что привлекла гораздо больше внимания, чем все другие игры (слово “игра” здесь термин, обозначающий стратегическое взаимодействие, при котором исход для всех определяется решениями каждого). В 1980 году Роберт Аксельрод и Анатоль Рапопорт организовали турнир, в ходе которого группе, состоявшей из научных светил в различных областях, предложили придумать разные стратегии, а затем посмотреть, какие из них окажутся эволюционно стабильными в расширенной игре в дилемму заключенного.

Оказалось, что, если игрок соглашается на кооперацию несмотря на действия всех остальных, эта стратегия отличается крайней нестабильностью и такого игрока очень легко победить. И понятно почему. Если в ходе эволюции появляется мутантная стратегия (в результате как буквальной генетической мутации, так и культурной инновации, например милитаристской религии), она быстро начинает эксплуатировать “безотказную” стратегию и либо напрямую уничтожает ее, либо вытесняет.

Прежде чем извлекать из этого какие бы то ни было уроки, касающиеся моральных улучшений, остановимся ненадолго на организации самого турнира по дилемме заключенного. Игра, для которой ученые должны были придумать стратегию, представляла собой просто матрицу выигрышей, соответствующую обобщенным условиям игры в дилемму заключенного. Игроки получали не годы тюрьмы и не денежное вознаграждение, а просто игровые очки. Например, обоюдное согласие на кооперацию приносило по три очка, а обоюдный отказ – по одному, тогда как в случае, если я соглашаюсь на кооперацию, а вы отказываетесь, я получаю ноль очков, а вы пять, и наоборот. Наглядное изображение этой таблицы представлено ниже.

В ходе турнира игра повторялась многократно, и организаторы сталкивали друг с другом самые разные пары стратегий. В принципе, количество возможных стратегий огромно, и на турнире были представлены сотни вариантов. Но мы можем упростить картину и свести все варианты к трем основным типам: последовательная кооперация, последовательный отказ или условная кооперация – когда игрок соглашается сотрудничать, если другой игрок согласился сотрудничать в предыдущем раунде, и отказывается, если другой игрок в прошлый раз отказался. Стратегия последовательного отказа лишает игроков колоссальных выигрышей от кооперации, однако при некоторых условиях может оказаться стабильной и более выгодной, чем стратегия последовательной кооперации. Если мы представим себе популяцию организмов или колонию бактерий в чашке Петри, нам станет понятно, что те, кто никогда не соглашается на кооперацию, размножаются и процветают за счет тех, кто соглашается на кооперацию при любых обстоятельствах.

Если игроки могут логически вычислить и запомнить, какие ходы делал противник в прошлом, если их в достаточной мере заботит будущее и если они играют против широкого диапазона других стратегий, наиболее эволюционно стабильной оказывается условная кооперация. Дело в том, что она позволяет игроку защититься от эксплуатации со стороны тех, кто последовательно отказывается от кооперации, и при этом пожинать плоды сотрудничества. Иногда это очевидно, особенно в упрощенной версии игры, которую мы описали.

Однако относительно недавние исследования по теории игр показывают, что у человека кооперация зависит не просто от взаимности. Это не вопрос максимизации долгосрочной выгоды, которой игрок в дилемму заключенного может ожидать, если совладает с сиюминутным искушением отказаться сотрудничать. Дело в том, что некоторым из нас нравится сотрудничать и мы готовы даже пожертвовать своими ресурсами и понести значительные потери, лишь бы примерно наказать “безбилетников”.

Лучший способ проверить эту идею – игра в общественное благо, очень похожая на дилемму заключенного (иногда ее даже схематически описывают точно так же). Простая ее версия такова: организаторы набирают 50 игроков и выдают каждому по 10 долларов. Затем игрокам сообщают, что все деньги, которые они положат на общий счет, будут немедленно удвоены и разделены поровну на всех участников. Если каждый игрок отдаст все 10 долларов, полученные изначально, он обретет 20 долларов – без всяких подводных камней. Но при этом каждый думает: “Если я ничего не отдам, а все остальные выложат по 10 долларов, у меня в конце игры будет 29 долларов 60 центов, ведь, когда я оставлю себе первоначальную сумму в 10 долларов, а остальные внесут все свои деньги на общий счет, я вдобавок к уже имеющейся у меня сумме получу 1/50 часть их удвоенного вклада (19 долларов 60 центов). Стало быть, мне выгоднее не отдавать ничего в надежде, что все остальные что-то отдадут” (подробнее см. в Приложении В).

Если игроки руководствуются исключительно своими интересами, а инвестиции анонимны, рациональная стратегия заключается в том, чтобы не давать ничего. Рассматривая ранние версии игры, исследователи убедились, что в случаях, когда доступная для инвестиций сумма достаточно скромна, а группы невелики, большинство инвестирует примерно половину изначальной суммы, кто-то не дает ничего, а кто-то вкладывает в общий котел все, что имеет. Когда игроков спрашивали, почему они решили пожертвовать примерно половину, они обычно отвечали: “Половина – это по-честному” или “Я бы, может, и дал больше, но не был уверен, что другие поступят так же”²⁷. Подобное поведение стало неожиданностью для тех, кто представлял себе людей как сугубых эгоистов, стремящихся лишь максимизировать собственную прибыль.

Задавшись вопросом, стабильно ли такое поведение, экспериментаторы начали повторять игру, чтобы выявить закономерность на основании большого числа раундов. Первоначальные эксперименты с повторением игры в общественное благо наводили на мысль, что в дальнейших раундах вклады должны уменьшаться. Некоторые экономисты считали, что игроки вырабатывали с опытом равновесную стратегию, позволяющую соблюсти собственные интересы²⁸.

Однако эта гипотеза показалась подозрительной тем, кто не считает эгоизм аксиомой. Мы наблюдаем проявления великодушия в повседневной жизни, и очень многие из нас явно жаждут справедливости, а также хотят сами казаться справедливыми, что было бы невыгодно, если бы мы на самом деле не ценили справедливость так высоко. Иначе зачем так стараться, чтобы помочь беззащитному человеку в чужой стране, и злиться на нахала, который влезает без очереди, когда остальные терпеливо ждут посадки на поезд или самолет? Зачем анонимно жертвовать на благотворительность? Да, щедрость часто проявляют публично, ведь это позволяет завоевать уважение, и наши мотивы нередко не так уж прозрачны. Кроме того, мы склонны к самообману и подчас убеждаем себя, что пошли на жертвы исключительно ради попавшего в беду друга или беззащитного чужака, а на самом деле отчасти нами движет расчет на вознаграждение. Но все это не имело бы смысла, если бы некоторые люди хотя бы иногда не были твердо уверены, что великодушие и справедливость – это хорошо.

Более того, в последнее время социологи проверили гипотезу эгоизма, добавив в игру в общественное благо с повторениями одну деталь. Экспериментаторы придумали механизм, который позволяет испытуемым во время игры выявлять и наказывать любителей дармовщины из предыдущих раундов. Механизм дает игрокам возможность разоблачить тех, кто в том или ином раунде вложил в общий котел совсем мало или вообще ничего, а затем штрафовать их. Если верить гипотезе эгоизма, никто не будет так поступать, если это не принесет пользы ему лично. Но на деле многие игроки, по-видимому, наказывали паразитов удовольствия ради, даже если сами несли при этом убытки. Нам и правда очень хочется, чтобы все было по-честному.

Некоторые теоретики экспериментальных игр называют склонность наказывать паразитов даже в ущерб себе в текущем раунде “моралистической агрессией” или “альтруистическим наказанием”²⁹. И в самом деле, когда испытуемых спрашивают, почему они во время того или иного раунда более или менее скооперировались, они часто говорят, что ими движет желание обеспечить честный результат и наказать тех, кто хочет поживиться за чужой счет.

Подобное поведение, а также его толкование самими испытуемыми позволяет с уверенностью заключить, что по крайней мере в маломасштабных играх в общественное благо со скромными ставками главная причина, по которой игроки не делают больших вкладов в общий котел, – желание избежать злоупотреблений со стороны паразитов.

Сэмюел Боулс и Герберт Гинтис для совокупности черт, проявляемых участниками многократных игр в общественное благо, а также обычными людьми в реальной жизни, ввели термин “сильная взаимность”. Сильная взаимность с моральной точки зрения богаче условной кооперации, которую ученые называют слабой взаимностью. Казалось бы, логично кооперироваться только в тех случаях, когда это делают остальные, причем прямо пропорционально той степени, в которой остальные соглашаются кооперироваться. Однако те, кто практикует сильную взаимность, сами инициируют кооперацию, стремятся ее усиливать и готовы наказывать тех, кто от нее отказывается, даже в ущерб самим себе. Боулс и Гинтис утверждают, что в ситуациях, когда кооперация выгодна для всех, большинство предпочитает, чтобы все в группе придерживались “честной” стратегии, и что такие предпочтения возникли в результате культурно-генетической коэволюции. Иначе говоря, большинство из нас в ходе эволюции превратились в сторонников сильной взаимности³⁰.

Как и большинство наследуемых черт, склонность к сильной взаимности проявляется в разной степени и у некоторых из нас отсутствует (у психопатов). Это делает способность к сильной взаимности хрупкой биологической адаптацией, которая легко может исчезнуть, если культурно-генетическая коэволюция пойдет в другом направлении в отдельных группах или у всего человечества в целом. Очевидно, что сильная взаимность – стратегия эволюционно стабильная, раз она оказалась устойчивее многих других стратегий. Но ее приверженцы рискуют тем, что их будут эксплуатировать сторонники слабой взаимности, которые в целом согласны кооперироваться, когда это делают все остальные, однако постоянно ищут возможностей поживиться за счет сторонников сильной взаимности. И это им удается, когда высоки затраты на слежку и в обществе принято доверять друг другу, поскольку тогда почти все остальные в популяции практикуют сильную взаимность.

Точно так же как очевидно, почему стратегия “всегда кооперироваться” вознаграждает паразитов, всегда отказывающихся кооперироваться, мы понимаем, почему сильная взаимность – хрупкая стратегия, подверженная инвазии со стороны слабой взаимности. И снова устойчивость стратегии зависит от способности игроков следить за поведением соперников и определять их тип даже в отсутствие какого-то четко наблюдаемого поведения. Если приверженец слабой взаимности проникает в общество, где преобладают приверженцы сильной взаимности, он может злоупотребить их доверием. Приверженцы слабой взаимности особенно опасны, поскольку в тех случаях, когда их мотивы неочевидны и остаются незамеченными, способны обманом вовлекать окружающих в кооперативные схемы, от которых получают непропорционально много выгоды. Если их стратегия распространяется посредством культурной или генетической эволюции (или и той и другой), сильная взаимность в дальнейшем пойдет на спад. Другими словами, если нам важно привить детям альтруизм и чувство справедливости (а это вполне логичные способы реализации сильной взаимности), следует остерегаться репродуктивных решений, которые этому помешают.

Если кто-то из нас будет выбирать детей, мотивированных придерживаться строгой версии стратегии сильной взаимности, мы рискуем сделать мир не лучше, а хуже, если только так же не будет поступать большинство или у наших детей не будет надежного способа выявлять и отсекать приверженцев слабой взаимности[15]. Именно поэтому попытки морально улучшить наших детей могут привести к коллективному саморазрушению. Перед нами пример патологического альтруизма³¹, когда некоторые родители, стремясь сделать мир лучше, невольно его ухудшают.

Опишем эту проблему иначе. Если каждый родитель будет следовать принципу репродуктивного блага, это может принести миру скорее вред, чем пользу, если только эти родители не будут жить среди приверженцев сильной взаимности и избегать отдельных людей или групп, которые придерживаются стратегии слабой взаимности или вовсе отказываются кооперироваться. К тому же принцип репродуктивного блага или принцип репродуктивного альтруизма вполне может потребовать, чтобы мы отбирали скорее альтруистичных или скорее эгоистичных детей в зависимости от того, какая стратегия преобладает в популяции и насколько легко находить и наказывать паразитов. Поэтому нельзя сказать с определенностью, что принцип репродуктивного блага или репродуктивного альтруизма требует создавать детей с высокоморальной мотивацией. Все зависит от того, что сделают другие родители в той или иной обстановке, а также какие стратегии преобладают в той или иной популяции сейчас и будут, вероятно, преобладать в дальнейшем.

Все это не опровергает принципы репродуктивного блага и репродуктивного альтруизма, а лишь демонстрирует важное следствие из них. Нужно тщательно изучить динамику общественного выбора, прежде чем теоретики и родители смогут перейти от моральных принципов к индивидуальным поступкам.