Пашу увезли в Краснодар на операцию. Потом в Москву переправят, как сказал мне Демьян. В какой-то военный госпиталь – он говорил, что там лучшие врачи. Я уехала следом, потому что предстояло судебное разбирательство. Я должна была выступать как свидетель и как потерпевшая. Ильдар сильно перегнул. И теперь спасти от тюрьмы его сможет только заключение психиатра о каком-нибудь заболевании. С него станется искать любые способы избежать тюрьмы.

Москва встретила меня не как родная, а как холодный, бездушный гигант, готовый проглотить, пережевать и выплюнуть за любую слабость. Как только я въехала внутрь третьего транспортного кольца, я поняла, что не хочу быть здесь.

Я приехала в свою квартиру – ту самую, где когда-то мечтала о спокойной жизни. Теперь она казалась чужой, пропитанной пылью и одиночеством. Я стояла у окна, смотрела на бесконечные пробки, на поток гудящих машин, и слезы наворачивались на глаза.

Я скучала по запаху мокрой земли после дождя, по тому, как она пахнет свежестью и жизнью, по аромату спелых яблок с фермы, по теплу и нежности куриных пёрышек и громкому голосу петуха. А больше всего – по Паше. По его сильным рукам, которые обнимали меня, по его молчаливому взгляду, который говорил больше, чем слова. Сейчас, когда мне уже ничего не угрожало, без него я чувствовала себя потерянной.

Я даже на любимые когда-то Патрики выехала погулять, но вдруг поняла, что чувствую себя дико здесь. Будто меня только что из лесу вывезли, из хижины, как Маугли, и притащили в Венскую оперу. Мне было некомфортно. Я ловила на себе взгляды «резиновых» женщин, которые оценивали меня и видели во мне – как и во всех прочих – конкурентку. Ловила на себе взгляды проезжающих на Ламбах и Бентли мужчин, у которых были полные кошельки, но пустые глаза и душа.

В суде Ильдар был жалок. «Она довела меня», – для судьи не сработало как аргумент. Ответственность за свои поступки каждый должен нести сам, а не валить на других. «Довела» – лучшая отмазка для тех, кто не желал обуздывать свои порывы. Таких судья видела и не один десяток раз.

Не дала на бутылку. Ударил, убил. Довела.

Не приняла ухаживания. Изнасиловал. Довела.

Слишком хваталась новыми серёжками. Позавидовала, украла. Довели.

Отсутствие самоконтроля, моральных принципов и безответственность – вот настоящие виновники, а не тот, кто «довёл».

От своего адвоката я узнала, что Ильдару предоставили государственного защитника, потому что никто не хотел с ним работать. Да и тот свою защиту выстраивал не хотя, из-под палки. Нападение, организация покушения на убийство, похищение, проникновение в частную собственность и ещё куча статей, под которые попадали действия Ильдара сулили ему десяток лет заключения.

И так день за днём, почти полтора месяца, пока тянулись эти бесконечные заседания. Демьян дал мне денег на первое время. Я сдала украшения, которые дарил мне Ильдар, взяла пару заказов на работе – всё на автомате – и вроде понемногу выкрутилась. Кроме того, адвокат обещал мне приличную сумму морального ущерба.

У меня так и не появилось номера телефона Паши, и это было невыносимо. Я металась по квартире, не зная, куда себя деть, словно запертая в клетке птица. Единственной ниточкой, связывающей меня с ним, был Демьян, его старший брат. Но и его номера у меня не было, мы не обменялись контактами. Я попросту не догадалась, Гридин-старший, вероятно, решил не предлагать.

Демьяна Гридина я нашла через Росреестр, в котором по фамилии разыскала его ЧОП. Я позвонила туда, оставила свои контакты, в надежде, что он мне перезвонит.

Я ждала больше недели, дёргалась на каждое уведомление. Он не перезвонил.

Однажды утром я собралась и поехала к нему в офис по найденному адресу. На рецепции меня встретила равнодушная девушка. Я назвала имя Демьяна Гридина и сказала, что мне нужно его видеть. Она попросила подождать. Я ждала чуть больше часа, и каждая минута была для меня хуже пыток.

Как только его могучая фигура появилась в дверях, я сразу же подскочила, словно пружина.

– Привет, Маргарита, – его голос был ровным, безэмоциональным, но в нем не было и враждебности.

– Как он? – выдохнула я. Даже не поздоровалась. Едва сдерживая дрожь, боясь услышать самое страшное.

– Живой, – усмехнулся Демьян, и эта усмешка, хоть и скудная, была для меня глотком воздуха, спасительным кругом в бушующем море отчаяния.

– Слава Богу, – прошептала я, прикрывая глаза, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, немного отпускает.

Мы прошли в его кабинет. Он сел за массивный стол, я – напротив, на краешек стула, готовая в любой момент сорваться и бежать.

– Кофе хочешь?

Я кивнула головой.

Кофе для меня – это уже ритуал. Когда надо бодрил, когда надо – успокаивал. Сейчас мне нужно было чем-то занять руки. Чашка кофе в дрожащих пальцах была бы не худшим вариантом.

– Болван он, конечно, – вдруг произнёс Демьян. В его глазах полыхнуло что-то, похожее на злость и на гордость одновременно. – Мелкий. Я его лет до пятнадцати мелким звал, хоть и разница у нас два года всего. К шестнадцати он вытянулся, дорос до меня.

Демьян усмехнулся, а я молчала, как мышь, даже глотать боялась, жадно впитывая информацию, которой Гридин-старший вдруг решил со мной поделиться.

– Первое время Пашке тяжело было прижиться на земле. Он ведь… другой. Не такой, как все. Его побаивались. Местные, администрация та же. Пытались выжить. Бумаги не подписывали, разрешения не давали, проверки бесконечные наслали. Думали, чужак, сломается, свалит. У них же там всё на «Вась-Вась», всё в свой карман. Пашка их там крепко разворошил, конечно. Потом за нелегалов взялся. Они к нему ночью однажды влезть хотели, проучить. Думали, что он там один против них не сдюжит. Научили учёного, – Демьян хмыкнул, а я теперь поняла, откуда кочерга. Паша ушёл с военной службы, но даже не думал бросать воевать. За принципы, за справедливость. За совесть. Таких нигде не любят. Таких побаиваются. С ними не связываются. Но и выкорчевать не могут, раз такой человек где-то зацепился.

– Знаешь, меня как-то на север занесло, к вахтовикам, искал человечка одного пропавшего, – продолжил он. – На севере свои законы. Если кто кому не по нраву, выпендривается много или ещё что, просто увозили в мешке в тайгу. И там человек замерзал или волки сжирали подчистую. Нет человека – нет проблем. Жестоко? Да. Но это реальность. Всякое бывает, знаешь, в жизни, – Демьян отхлебнул своего кофе, а я поняла, к чему он это. Будь Паша менее подготовленным, может, его в живых бы уже и не было. – А потом Пашка начал решать вопросы. Решала, блин. Своим стал. А тамошние за своих рвут начисто. И вот, целый взвод сформировался. Я даже сам не ожидал, честно говоря, такого подкрепления.

– А как они вообще узнали, что случилось?

– Соседи у вас бдительные, – улыбнулся Демьян. – Я как раз в местную воинскую часть ехал, перетереть проблему с тамошним командиром части. Полкан наш меня туда направил. – Значит, всё-таки без полковника не обошлось. Поэтому сразу после местных Робин Гудов к нам маски-шоу нагрянули. – Ты-то как?

– Не знаю, – честно ответила я, вздохнула, опустила глаза в чашку. Сказать ему, что места себе не нахожу? Что чувствую себя кругом виноватой? Что скучаю так, что выть хочется? Что мне страшно просыпаться по ночам, потому что мне кошмары снятся, и я боюсь, что этот кошмар окажется правдой?

– Где он? Я могу его увидеть?

Демьян глубоко вздохнул, отставил свою чашку. Подался вперёд, посмотрел мне в глаза строго, серьёзно. У меня дежавю возникло. Мы уже проходили этот разговор. Тогда я приняла решение. И сейчас я не передумала, только знать бы, нужна ли я теперь. После всего…

– Ты лучше не вороши и не тревожь его, если решила тут остаться, в Москве.

– Он на ферме?! – воскликнула я

– Разве он свою землю оставит? – в его стальных, как лезвие, глазах мелькнули лукавые огоньки.

Я всё поняла. Я не хотела оставаться в Москве. Я хотела домой. На Кубань. К любимому.