Алиса тихонько прикрывает за собой дверь – родители ещё спят. Проходя мимо лестницы наверх, она испытывает чувство дежавю: сколько раз после свиданий с Ярославом она, как кошка на мягких лапах, шмыгала наверх, чтобы затаиться в своей комнате, а после, утром за завтраком делать вид, что провела дома всю ночь и прекрасно выспалась, давя зевки в кулаке. Возраст, когда она должна была искать оправдания, давно миновал, но всё равно, по старой, въевшейся в мозг привычке, Алиска чувствует себя робко. И прекрасно одновременно. Ощущение, что она только что проработала одну из самых трудных ситуаций из прошлого, дарит чувство эйфории. У неё появился зверский аппетит: Алиса жарит колбасу и два яйца, и ест их прямо лопаткой со сковородки. Она надеется, что на сытый желудок сумеет уснуть, но ей хочется чего угодно: петь, прыгать, танцевать, но только не спать.

Алиса была бы плохим психологом если бы не понимала природу своего состояния. На тлеющие угли словно плеснули бензина – когда она увидела Ярослава на площадке, когда снова взглянула в его светло-голубые, как кусочки неба, глаза, то поняла – ещё не всё прошло. Вопрос стоял лишь в том, стоит ли поддаваться порыву или оставить всё, как есть, ведь у каждого из них теперь своя жизнь. Алиса только сейчас вспоминает, что дома её ждёт мужчина, которого она, вроде бы, любит. Но мысли о нём не вызывают такого же трепета, как мысли об Ярославе.

Он очень изменился. Каркас остался прежним: всё тот же прямой взгляд, голос, расправленные плечи, чуть вздернутый подбородок, горделивый профиль, всё тот же короткий ёжик волос – это всё осталось от Ярика шестнадцатилетнего, но сейчас этот каркас оброс мышцами, щетиной, стал на несколько дюймов выше, в колючем взгляде появилась мягкость и даже какая-то мудрость. Наверное, он навидался всякого за свою жизнь, ведь Ярик теперь спасатель жизней. Если раньше Алиса смотрела на него с восхищением, то сейчас платонические чувства сменились на иные, более земные, и Алиса отдавала себе отчёт, что это влечение может быть лишь отголоском нереализованного желания. Возможно, если бы между ними что-то было, это влечение не было бы таким острым, оно бы не налетело на неё, как буря, от одного лишь взгляда на него. А может, и нет, и всё было бы гораздо хуже, и она вообще не вернулась бы ночью домой.

Гадать можно сколько угодно. Алиса кладёт сковородку в раковину и запускает было воду, но, услышав красноречивое покашливание за спиной, едва не вскрикивает от неожиданности.

– Ты опять за старое?! – в дверях кухни стоит мама в ночном халате. Алиса мельком глядит на часы: уже почти восемь утра, мама обычно всегда встаёт в это время. Учитывая, что Алиса вышла из дома с первыми лучами рассвета… Они с Яриком здорово загулялись.

– В смысле?

– Я тут уже десять минут стою, и ты даже меня не замечаешь. – Алиса всё ещё не понимает сути претензий, и Мария поясняет: – Я видела тебя из окна.

Теперь всё ясно. Алиса по привычке прячет взгляд, судорожно ища в голове оправдания. Сердце начинает колотиться где-то в горле, потому что она действительно виновата. Она нарушила запрет, она снова встретилась с ним… Алиса встряхивает кудрями, отгоняя наваждение, задирает подбородок повыше и поднимает глаза. В конце концов, ей давно уже не шестнадцать.

– Ну, и что?

– А то, что у тебя есть жених.

– И что из этого?

– А вдруг ему кто-нибудь расскажет, что ты ночью шатаешься по улице с бывшим хахалем?

– Да кто ему расскажет, Маш? – из гостиной доносится голос отца и стук трости. – Он здесь никого не знает и не собирается узнавать. Мы для него слишком… деревенско-областные.

– Ты вообще о чём? – недоумевает мама, нахмурив брови и развернувшись всем корпусом в сторону отца.

– Помнишь, как он вёл себя, когда приехал в первый и единственный раз?

Алиса прекрасно помнит, как перед обедом Максим попросил ещё раз всполоснуть ему тарелку горячей кипячёной водой. А принятие ванны и ночёвка вообще превратились тогда в сущий ад. Он принимал душ в резиновых шлепанцах, потому что заметил несколько точек плесени на швах плитки, а утром сделал замечание отцу о несвежести ремонта. Предложил нанять рабочих и оплатить материалы. Отец отказался, мама неловкость замяла, а Алиса до самого отъезда мучилась от стыда, злости и досады. Она привыкла к Максу, подстроилась и уже почти не замечала его крайнего педантизма в быту, но тогда, когда они оказались вне дома, в новой для него локации, все его невыносимые привычки вдруг заиграли яркими красками. Алиса тогда с горечью подумала, что ошиблась, принимая от него кольцо. Но потом всё забылось. Потому что они больше никогда не выезжали в места, где «недостаточно хороший сервис».

– Ну, и что?! – не сдаётся Мария – Чистоплотный, аккуратный молодой человек из обеспеченной семьи…

– Мы ему не ровня. И наша дочь будет обречена всю жизнь подогревать ему тарелки перед ужином и нарезать хлеб под углом тридцать пять градусов, – с нетипичной резкостью обрывает её Сергей. – А вот Ярослав… Он хороший парень. Мы ошиблись, Маш, и я хотел бы извиниться перед ним…

– Ты из ума выжил?!

–… и я был бы рад, если бы они снова начали встречаться…

– Так! Замолчите. Замолчите оба! – Алисе кажется, что от её крика сейчас разлетится посуда. Она никогда так на них не кричала, но смотреть на весь этот цирк у неё нет ни сил, ни терпения. Странно, но сильнее её взбудоражило не то, что они недовольны её женихом – снова, чёрт возьми, недовольны её выбором, а то, что отец вдруг сдаёт назад. То, что он теперь, через столько лет – представить невозможно! – одобряет Ярослава! После всего, что они заставили её испытать из-за их разрыва!

– Вы издеваетесь, да?! – Когда они оба виновато замолкают, Алиса берёт себя в руки и громким, чётким голосом устанавливает новые правила: – Отныне, с этой самой секунды имя Ярослава Кострова в этом доме больше звучать не будет, ясно?! Ни в каком виде, ни при каких условиях. Папа, собирайся, мы едем в больницу.

Выходя из кухни, Алиса замечает на холодильнике огрызок бумажки с номером телефона. Цифры подписаны именем Ярослава – наверное, отец записал после того, как он привёз его домой после падения. Она снимает её и кладёт в карман. Они ведь договорились выпить кофе, а номерами обменяться не додумались.