Пятнадцать лет назад

Миша выходит из кабинета директрисы. Взведённый, но не поводом для вызова в школу, а тем, что старая корова вздумала строить ему глазки. Вот ведь же! Все бабы бляди, все до единой, а уж те, кто имеет хоть толику власти, особенно. Радует, что всё удалось уладить малой кровью. Старая шлюха отвалит от сына и даст ему спокойно закончить выпускной класс.

– Ну что? – спрашивает Ярик, принимая нарочито безразличный вид. Он сидит в кресле напротив кабинета, скатившись вниз так, что макушки не видно, одни коленки, расставленные в стороны. Расстегнутая до середины куртка на нем, как шар, надулась – одна голова торчит с наушниками в ушах. Воинственный птенец, не хочет показать, что ему страшно. Молодец.

– Пошли, – небрежно бросает Миша и, одернув мотоциклетную куртку и надев на нос авиаторы, вышагивает к двери. На вопрос сына он не отвечает, пусть чуток помучается. Драки на заднем дворе – точнее, избиение, по словам директрисы – это, конечно, не беда, особенно, если за дело, да только вот надо это всё по уму проворачивать, чтобы вот так вот не попадать. На Михаила пялятся: старшеклассницы и молодые учителки. Кто с восхищением, кто с негодованием, за которым старательно прячется всё то же восхищение – он хорошо и долго знает женщин, чтобы не дать себя обмануть.

Они садятся в машину. Ярик забирается на пассажирское сиденье и снова опадает вниз: коленки упираются в бардачок, куртка раздувается вокруг него, как перья у нахохлившегося птенца. Смешной. Мишка никогда не страдал сентиментальностью, но отчего-то, глядя на сына, чувствует, как в груди теплеет. Чёрт знает, как сложилась бы его жизнь, не появись в ней Ярослав. Может, его уже и в живых бы не было.

С того самого дня, когда Мишка впервые взял его на руки, у него мир перевернулся. Нет, он жил и живёт, как прежде – как хочет, по своим правилам, порой без оглядки – но что-то внутри словно по-другому теперь работает. Возможно, он стал более уязвим и даже, может быть, более ответственен. А ещё ему теперь хочется рвать ринг не только за себя. Но и за того пацана, который ждёт его дома. Хорошо это или плохо, Миха не знает, но точно он ни о чём не жалеет.

– Ты меня страшно подвёл, старина. Мне пришлось с ней кокетничать, представляешь? Она же страшная, как, мать её, Чиччолина!

– Меня исключают?

– Да прям! – хмыкает Михаил, вспоминая масляные глаза этой коровы. – Слушай, ты – молодец, что навалял этому педику-капитану, теперь все знают, кто у вас главный пацан на районе, но меня волнует причина. – Ярик молчит, и Миха выдаёт предположение. – Девчонка? – судя по тому, как сын подтягивает коленки и отворачивается к окну, попадает в яблочко. – Ясно.

Ярославу скоро четырнадцать. Всё, как бы, в порядке вещей. Время подходит. Нет, оно катастрофически быстро пронеслось, а он всё откладывал и откладывал, наверное, самый главный разговор. Чтобы сходу врубить нелепое:

– Про презервативы будем разговаривать?

– Я всё знаю, – отрезает Ярослав, глубже закапываясь в многострадальную куртку.

– Отлично, – выяснять глубину познаний, а так же, откуда они у него взялись, Мишка не хочет. Напротив, он выдыхает с облегчением, ведь задача упрощается. – У вас уже… того? Всё было?

– Нет.

Они въезжают на родную улицу, и Ярик уже хватается за ручку двери, чтобы поскорее смыться от неприятного разговора. В пору замки блокировать, чтобы птенец не вылетел раньше времени.

– А почему?

– Она хорошая.

– А что, секс, по-твоему, это плохо?

– Я же сказал. Она не такая, – с нажимом, сквозь зубы давит из себя Ярослав. Он сейчас, как граната без чеки, но Мишка ходить вокруг да около не особенно хочет. Послезавтра начинается процедура взвешивания, сегодня ему вылетать в Москву, потеть в сауне, бегать в целлофане, не жрать толком, не пить – самая жопа. Хочется избавится хотя бы от одной неприятно зудящей ситуации – щекотливой беседы с сыном, которая, блять, нарисовалась именно сейчас, ни раньше, ни позже.

– Ты только с этим не тяни. Девчонки размазней не любят. Если нравится девка, надо брать, зажимать и делать своей, пока другие тебя не опередили…

– Ты не понимаешь! Я не хочу на неё давить! Я как раз таки не хочу быть с ней таким, как ты предлагаешь! – Ярослав взрывается, сгибаясь над приборной панелью, буравит отца взглядом, полным презрения, мол, надо же, учить жизни вздумал! Мишке впору заржать вслух – ведь сам когда-то так же себя вёл. Вот точно так же! Правда, тогда был постарше, это сейчас дети какие-то ядерные пошли…

– И каким таким?

– Быдлом! – зло выплёвывает Ярослав, застёгивая куртку до подбородка, словно забралом отгораживаясь.

– Во дела… – Миха заворачивает на пятачок парковки возле дома, выключает мотор. Значит, он, оказывается, быдло. Надо же, какие открытия! А ведь ни одна баба не жаловалась. – В общем, будут вопросы, задава… – хлопок двери перебивает Мишку, Ярослав пулей вылетает из машины. – Задавай, – договаривает он уже сам себе.

Становится не до усмешек. У Ярослава сейчас самый возраст для отрицания и бунта, а Миха так к нему невнимателен. Ну, кто же виноват, что у пацана нет матери, а сам он сюськаться не умеет?! Досадуя на свою прямолинейность и черствость, он понимает, что его сын впервые серьёзно влюбился, и он прошляпил этот важный момент.