Иначе, как шизанутой, Даша назвать себя не может.

Спина, словно выбитая из камня скульптура, капли воды сбегают дорожками вдоль напряжённых болью мышц, огибая ровные треугольники лопаток до тонкой талии и ниже, куда Даша смотреть себе не позволяет. Ванная комната мала для них двоих, здесь тускло светит настенное бра, да и сама квартирка у Разумовского простором не отличается. Простая полиэтиленовая шторка когда-то давно сорвана с петель, Даша вжимается спиной в угол, смотрит, как под ногами у него шумит водоворонка, меняя цвет с алого до бледно-розового. Свежие раны – его вечные спутники, а говорить, откуда взялась эта, далеко не последняя, Кир не желает.

– Ты не обязана быть здесь, – в голосе слышна немая мольба «уйди, Бога ради, уйди, я ведь за себя не отвечаю», а пальцы методично выскабливают кубики бледно-голубой мозаики со стены. Даша с места не сходит, будто вросла намертво в цементный, уложенный дешевой плиткой пол, уже тронутый рыжеватой плесенью.

– Руку перевяжу и уйду, – тихо врёт она. Даша не уйдёт, пока не минует кризис. Она своё отбоялась, она уверенна, как укротитель в клетке с тигром. Даша знает, что влияет на него, что подавляет его срывы одним своим присутствием, и одному дьяволу известно почему, но это работает. Муки совести ли вяжут ему руки, или чувства его сильны настолько, что заглушают яд психозов, сочащихся по капле в измученный мозг, ей неизвестно. Она знает, что Разумовский разнесёт в щепки всё, что попадётся ему под руку, но её не тронет, словно она бронебойной стеной окружена. Иначе, чем охреневшей, Даша назвать себя не может, потому что ей нравится такой расклад.

Разумовский при ней наготы своей не стесняется – она ведь ему далеко не чужая, он лениво, будто боли не чувствует, набрасывает на плечи полотенце, расцвечивая белую ткань у левого плеча в алый. Проходит мимо неё по большой дуге, старается ближе не подбираться, а она не церемонится, нарушая бесстрашно его личные границы, подталкивает в спину, на диван его усаживает, распутывает белоснежные полосы бинтов и повязок, трогает края глубокого надреза шипящим раствором. Она движется проворно, кончики холодных пальцев оставляют стылые следы, а ногти короткие, острые, случайно чертят белесой росписью на его коже. Кир подвисает давно не калиброванным механизмом, и тело предаёт его, откликается горячей волной дрожи в ответ на её прикосновения.

– Дай мне хоть штаны надеть, – в голосе слышится мольба, её близкое тепло разгоняет по жилам кровь, заставляет член против воли твердеть, а лёгким перекрывает кислород. Разумовский сейчас абсолютно ничего и никого не хочет, лишь покоя, которого Даша его лишает подчистую не только присутствием, но даже одним лишь упоминаем своего имени, когда она далеко от него. Сейчас же Даша непозволительно, непостижимо близко, и Разумовскийу кажется, что он вот-вот расклеится окончательно, потому что при ней груз вины давит сильнее, а чувства змеиным клубком сдавливают шею, стирают кости в порошок.

Она чуть отсаживается, примирительно поднимает руки, мол, бога ради. Кир спешно натягивает спортивные брюки, лежащие в соседнем кресле комом, отходит к окну, наблюдает, как на город медленно сползают рыжие сумерки, замедляя его ритм, его биение, его бешеный пульс. Внизу тихо плетутся безликие массы, перемежаясь блеском ходовых огней, повязка туго стягивает плечо, а голая спина чувствует её пристальный взгляд, от которого плечи передергивает ознобом.

– Прекрати делать это.

– Делать что? – её голос твёрд, как камень, и сама она как маяк в бушующем океане. Об неё разбиваются волны, рассыпаются мелкими брызгами, а его укоризненный, подавленный взгляд, на дне которого тлеет синтетическая злоба, падает недолетевшей стрелой ей куда-то под ноги. Она босиком, ей так удобнее, у неё тонкие щиколотки и ухоженные, покрытые розоватым блеском ногти, у этих ног хочется ползать, вымаливая прощение и милость, но это она, черт возьми, она ему сочувствует!

– То, что ты всё знаешь обо мне, не дает тебе права жалеть меня. Мне это не нужно.

Она теперь знает, кто он на самом деле и через что прошёл, они вместе посетили его психиатричку накануне. И это была её инициатива. Что уж она в нём такого увидела, что очертя голову бросилась спасать, Кир не знал.

– Я и не собиралась. Ты не достоин жалости.

– А чего я достоин? Восхищения?! – Разумовский горько усмехается, машинально проверяет кулаком на прочность оконное стекло. Крепкое, долго лупить придётся. Хочется разнести к херам всю обстановку, потому что Даша выворачивает ему внутренности, она для него упрек и вечное напоминание о том, он сотворил. Она для него за гранью понимания, взять бы её на воротник и встряхнуть хорошенько, проорать ей в лицо «Какого хрена ты всё ещё здесь?!» и выставить за дверь. Но он не может, чувствует, как притянуты к ней канатами его шаткие нервы, знает, что она его единственный шанс удержаться на плаву, как бы безумно это не звучало.

Разумовский не слышит, как она подходит к нему сзади – под её лёгким телом не скрипят половицы, и шагает она на носочках, едва пола касается. Даша прижимается щекой к его спине, вдыхает его сводящий с ума запах, обводит руками напряженный живот, и мышцы невольно сокращаются от её прохладных пальцев. Она знает, что после будет долго искать себе оправдание. И каждый следующий раз будет убеждать себя в том, что у неё нет иного выбора.

– Я не должен, Даша. Я не могу. – Она целует его, сминая его шаткое сопротивление, сама укладывает себе на талию его безвольные руки, горячие от повышенной температуры, опаляющие её кожу через плотный слой костюмной ткани.

Преобразование энергий, из агрессии в желание – Даша может считать себя победителем, когда его шумное дыхание опаляет ей висок, когда он отвечает ей, сдерживая за зубами нестерпимую жажду, проговаривая через каждый вдох, словно молитву, «я люблю тебя, люблю, люблю». Оконное стекло холодит ей раздетую спину, и Даша определенно считает себя сумасшедшей, потому что ей плевать, если кто-то увидит их из дома напротив.