Новое жилище Даши Мироновой спрятано за бронированными дверями и оснащено видеонаблюдением периметра, входа и лестничной площадки, внизу сидят консьерж и охранник, и район далёк от захолустных пригородов, где дешевле было снимать жильё. Хорошо, что отец никогда не контролировал её траты и игру в независимость Даша решила прекратить, когда угроза жизни и здоровью стала неминуема. Иметь богатых родителей это ходить с вечным клеймом мажорки, Дашка этого ой как не хотела. А теперь выпендриваться уже нет смысла. Таких денег на охрану самой не заработать.

За звуконепроницаемыми стенами тайного убежища от тех, кто всё же сумеет преодолеть все барьеры защиты, не слышно звуков борьбы, железного скрежета инвентаря и ругательств на два разных голоса. Дребезжание телефона прервало напряжённое взаимодействие, Даша извинилась и выскочила из-за потайной двери, спрятанной за книжным стеллажом, чтобы ответить на звонок. Взмыленная и запыхавшаяся, она едва смогла восстановить дыхание, чтобы не выдать себя заскучавшей по бывшей соседке Лизке.

– Привет! Давно не слышались, – бодрая подруга звенела радостью с того конца провода, отнимая у Дашки драгоценное время, – Хочешь по магазинам?

– Нет, я занята, – она сделала ещё два глубоких вдоха, посмотрела на своё отражение в зеркальной поверхности шкафа. На подживающую губу, запястье, замотанное эластичным бинтом и новые синяки по телу, которые она теперь получала по собственной воле.

– Ты там трахаешься, что ли?!

– Нет. Я… Я бегаю, – Даша не нашлась, как ещё толковее соврать, сморщилась, прикусила здоровый краешек губы и стукнула себя по лбу. Хрена с два Лизка поверит, и отбрехаться от неё будет ещё сложнее. Из-за перегородки выглянул крепкий мужчина в спортивных шортах и красноречиво постучал по запястью, мол, время не резиновое.

– Ты в жизни не бегала, – не унималась Лиза, заставляя Дашу беспомощно закатывать глаза.

– Никогда не поздно начать, – отбила она, и, изобразив помехи на линии связи, выключила телефон, иначе бывшая соседка не уймётся, уж она-то знает. Даша швырнула телефон на диван и скрылась за потайной дверью, тут же получила подсечку и перекатилась на маты.

– Надо быть готовым к неожиданностям! – насмешливо пронеслось над ухом вместе со свистом пролетающей над плечом конечности, от которой она едва успела увернуться.

Два удара она успешно отразила, а третий пришёлся в солнечное сплетение и был остановлен противником на подлёте к её уже изрядно усталому организму.

– Я пропустила, давай заново! – выдохнула Даша, выпрямилась и вставала в боевую стойку.

– Как скажешь, – пожал плечами мужчина и сделал в её сторону новый выпад.

Убежище стало спортивным залом, оборудованным по последнему слову техники, а мужчина – лично нанятым тренером, обучавшим её основным приёмам самозащиты. Она больше не позволит над собой физического насилия, Даша хотела научиться себя защищать, чтобы после выяснить адрес квартиры капитана Разумовского и явиться к нему с вопросами, которые её мучили.

– Два шага назад. Держи руки так, чтобы я их видела.

Разумовский никогда не смотрит в глазок, не спрашивает, кто там, он привык распахивать двери настежь, как и душу, раз за разом выставляя перекрестья рёбер мишенью для пуль и плевков. При его работе это весьма странная привычка, а казённые стены слишком теперь напоминают дом, который хочется назвать крепостью, и пусть перед лицом его врагов она слишком похожа на хижину из сухих веток.

За дверью враг-не-враг, за дверью Даша Миронова в наглухо застёгнутом пальто. Её губы бледны и сжаты в тонкую линию, в ореховых глазах плещется «Джек Дэниэлс», слишком высокого градуса, чтобы смотреть пристально. В ней теперь всё слишком, и Разумовский мнётся у порога, не зная, куда деть застывшие льдом конечности.

– Ты меня услышал? Или повторить? – она машет стволом куда-то вглубь комнаты, Кир ступает назад, будто ноги его по колено в зыбучей трясине. Внезапно становится холодно, и тишина забивается в уши ватой, и ни один из них не слышит, как оглушительно колотится у другого сердце в разных концах узкой гостиной.

Она не спрашивает разрешения присесть, со скрипом двигает стул, садится, не сводя с него пистолета, и смотрит так, снизу вверх, а кажется, что наоборот. Разумовский не знает, как потеют у неё ладони от страха, как сохнет в горле и сводит судорогой челюсти, чего стоил ей каждый шаг в сторону его запущенной берлоги. Он не видит в сумраке комнаты, как бледна её кожа и искусаны губы, он видит лишь пятачок пола перед собой, потому что взгляда на неё поднять не смеет.

– Ты меня искал. – Упрямый до тупости, он предупреждения мёртвого Дэнчика не услышал, бессчетное количество раз проматывая время под окнами её бывшей квартиры, пока «шел бы ты отсюда» с уст соседки Лизки не отвадили его на длительный срок. – Так вот, я здесь. Тебе есть, что сказать мне?

Тяжелая рукоять травмата в ладони даёт ощущение контроля, и пусть он прозрачен и призрачен, а резиновая пуля может его ранить, а может лишь разозлить – плевать. Её причины слишком веские, чтобы рискнуть.

– Прости, – давит Разумовский. Пустые лёгкие выпускают лишь шёпот, Даша читает слоги по губам, а боль его можно потрогать руками, пропустить между пальцев растаявший лёд, гладкий, холодный, от которого немеют ладони и немеет душа.

– Неправильный ответ. – Внутри неё тлеют чёрные угли, вспыхивая дрожащим пламенем от лёгких движений воздуха, секунда – и пожар, и пальцы нажмут на спусковой крючок без сожалений. Талый снег и яростный огонь, схватка ровно посередине, где завеса шипящего тумана нависает пороховым дымом фронта, через который они друг друга не видят. Даша слишком его ненавидит, но Кир ненавидит себя ещё больше.

– Ударь меня, ― слышится куда-то в затылок, Даша замирает, согнувшись над полом, отпускает ровную стопочку бумаг, позволяя ей веером лечь на холодном мраморной полу. Она не понимает его, не слышит, лишь смотрит неотрывно в топкую, тусклую лазурь, чуть прикрытую пушистыми, слишком длинными ресницами. В этих глазах ей когда-то хотелось тонуть, а теперь хочется топить. Топить, держа его под водой за шею, пока не захлебнётся, пока последние предсмертные конвульсии не перестанут сотрясать тело…

– Что?

– Ты ведь хочешь этого, ― Разумовский отступает на шаг, приподнимает край футболки, звенит пряжкой на ремне. У Даша нутро сворачивается в болезненный узел, движения его слишком знакомы, слишком зудящий страх вызывают, она вздрагивает, когда полоска выделанной кожи хлёстко выскальзывает с пояса его джинс.

Похоже на дурной сон, на наркотический приход или бред сумасшедшего, он тянет ей руку, и Даша ремень принимает, крепко сжимает его в ладони до хруста костяшек. Хочется назвать его долбанутым и свалить от греха на улицу, где маятник толпы вызывает обманчивое чувство не-одиночества, но она стоит, не двигаясь, и страха нет, будто она в кулаке держит свою власть.

Разумовский, не глядя куда, бросает майку и медленно опускается на колени, смотрит в пол и дышит тяжело, ждёт боли. На безупречном теле ходят от напряжения мускулы, на эту склоненную статую античной эпохи хочется любоваться, пока в глазах не станет щипать от его ослепительной красоты. Но Даша сгорает, плавится от внутренней злобы, от жажды причинять и наносить, легкие выкраивает огонь бешеной ярости, будто его сыворотка впиталась в неё в ту ночь, вместе с его семенем, слюной и потом. Она размахивается и бьёт со всей силы, чтобы оставить на безупречной коже вспыхнувший бордовым след.

– Чёртов психопат!

Ей хватило одного удара. Одного удара, чтобы выдрать из глотки всю свою злобу вместе со слезами, стянувшими горло липкими щупальцами. Одного удара, чтобы рассечь хлыстом сгустившийся воздух, ощутить, как ремень плетью проходится по мягкой коже, услышать придушенный стон, слетевший с его поджатых, искусанных губ. Одного удара, чтобы понять – с неё довольно.

– Я – не ты. – Ремень, звеня пряжкой, отлетает в угол, к груде перебитого Разумовским фарфора и стекла, выстилается змеёй на остатках чьей-то обеспеченной жизни. – Я – не ты!

Повторяет она, срывая голос, бросается прочь из комнаты, кидается в толпу, словно в ледяную воду, чтобы потеряться, запутаться, забыться. Она должна была выстегать его до крови, выместить на послушном теле всю свою боль, страх и ненависть, должна была! Поперёк груди пережимаются тугие ремни, лишая кислорода, заставляя тормозить у обочины, едва не качнувшись с тротуара на ближайший капот – она не хочет делать ему больно, чтоб тебя!

Она. Не хочет.

Бешеный град уличных звуков вонзается в неё пулями, заставляя переть против толпы, втискивать худое тело в редкие бреши почти однородной массы прохожих. До отупения обычный день для пары миллионов простых горожан, и только ей здесь не место. Она, как вирус, вгрызается в безликую массу лейкоцитов, которые давят её количеством до полного уничтожения, гонят человеческим потоком по артериям-улицам, чтобы выплюнуть в грязной клоаке дворов, пропахших мочой и нечистотами.

Там она остановится, прижмётся спиной к стене и будет плакать так долго и надрывно, что вся душа выйдет со слезами. А в сухой выжимке останется лишь понимание и принятие.