Наутро мне стало гораздо лучше, хотя лёгкая слабость всё ещё цеплялась за тело, напоминая о болезни. Голова перестала раскалываться, но мысли всё ещё текли вязко, словно патока. Я собралась было наведаться в салон, чувствуя себя достаточно крепкой для короткого визита, но неожиданно, словно вихрь, приехал Артём и повёз меня в суд. Его лицо было хмурым, брови сердито сведены. По пути очень ругался, что я не сказала ему, что заболела. В его голосе сквозила не только досада, но и неприкрытая тревога, что тронуло меня до глубины души. Потом, после суда мы заехали к нотариусу, чтобы сделать на Тёмку доверенность. Он решил, что будет представлять в суде мои интересы.

– А я думала, тебе нельзя, ты ж студент!

– Уголовку мне без статуса нельзя вести, а дела в мировом суде вполне.

Надо же, как вырос мой мальчишка! Настоящий мужчина, готовый защищать. Его тяга к справедливости – к самой справедливой сфере деятельности – всегда удивляла меня.

Мы никогда не говорили на эту тему по душам. Тёмка ещё лет в тринадцать, с какой-то детской, но непоколебимой уверенностью, решил, что будет адвокатом или юристом, а в перспективе судьёй. Может, он с ранних лет в семье Меньщиковых видел столько несправедливости, что решил наводить её профессионально, став тем самым щитом, которого мне так не хватало? И так не хватает многим?

– Я в тебя верю, дерзай, – что мне ещё оставалось, как не верить в своего ребёнка?

– Мам, а ты не в курсе, почему Алиска мне вдруг написывать начала? «Привет», там, «Как дела»? – вдруг спросил Артём, когда мы остановились на светофоре.

Конечно, Алиска с сыном не собачились, но и очень нежной дружбы я между ними не наблюдала. Алиска в присутствие Артёма обычно как-то притихала, переставала выпендриваться, ныть и кукожиться, чуть что не по её. Мне всегда казалось, что она так держит лицо перед не слишком близким родственником, тем более, пацаном, который, в отличие от её папаши и частенько меня, не поддавался на уловки. Ольга Михайловна тоже на людях умела быть божьим одуванчиком, с приторной улыбкой и фальшивой добротой, а вот как никто не видит – дерьмом бросаться, в прямом и переносном смыслах. С яблочками от такой яблони лучше держать ухо востро.

– Не знаю, Тёмк. Ничего такого вроде бы… – Да я работала всё время, что бы я могла заметить? – Ну ты будь осторожнее, в любом случае.

– Может, по учёбе что, она ж поступает в этом году?

– Да, ЕГЭ сдала кое-как, собирается в ВУЗ на юридический тоже.

– Ну, надо будет что-то конкретное – спросит, – решил Артёмка и видно, что бросил об этом думать.

Нравилось мне, как он легко переключался между задачами. Молодость, она такая. И я была когда-то такой. А теперь еле встала с постели. А дела-то никуда не деваются.

– Ты меня до салона докинешь?

– Чтоб ты там больная сидела? – хмуро зыркнул на меня ребёнок.

– Да проверить только, и домой, – врала напропалую я.

У меня там организационных дел вагон и маленькая тележка. Надо еще с девочками поговорить, кому можно моих клиенток на ближайшие пару дней отдать. Не хочу подводить моих девочек: у кого-то дни рождения, свадьбы, да и отросли уже у многих, ждать долго нельзя, иначе пластина ногтевая повредится.

– Ну ты о себе не думаешь, так о людях подумай. Всех перезаражаешь и закроется твой любимый салон.

Тёмка злился на меня, это было очевидно. В его словах была горечь и сарказм, особенно в слове «любимый салон», которое он произнёс с такой интонацией, что оно прозвучало как приговор.

А чего я ожидала? Мать всю жизнь по уши в работе, вечно занятая, вечно куда-то спешащая, и продолжает из года в год делать то же самое, не замечая ничего вокруг. Я его маленьким-то не особо помню, он меня, вероятно, тоже. Это осознание кольнуло в груди острой болью. Удивительно, что сейчас, после детства с отсутствующей мамой, он меня не бросает, не отворачивается, а даже стремится позаботиться и помочь, словно пытается наверстать упущенное, но уже с другой стороны.

– Злишься? – я рискнула спросить его напрямую.

– Нет, – отрезал он. – Приоритеты у тебя, мама, неправильные. Вот что меня беспокоит.

Сын привёз меня домой, проследил, чтобы я выпила лекарства и поела, и уехал. Больше мы не касались острых тем. Я струсила пригласить сына на откровенный разговор, боялась услышать ещё что-то нелестное – мне и так было трудно осознавать свои ошибки за эти годы. Но я с горечью осознала, что мой лошадиный образ жизни, эта бесконечная гонка за призрачным успехом, нанёс моему единственному любимому ребенку неизлечимые душевные раны. Сейчас уже мало что можно исправить, время не повернуть вспять. Знать бы, где упадёшь, соломки бы подстелила… Эх, Надька, вся юная молодость улетела в какой-то гонке непонятно зачем, а теперь ты пожинаешь плоды.

Вечером с неизвестного номера мне пришло сообщение.

«Надежда, как твоё самочувствие?».

Я почему-то не стала отвечать. Не было сил, да и желания разбираться, кто это. Хотя, вероятнее всего, это был Сергей. Его забота, хоть и приятная, сейчас казалась излишней.

Утром, с не самыми радужными мыслями и тяжёлым предчувствием, я всё- таки уговорила Машу взять меня в салон, клятвенно обещая, что в обед я уеду домой. И позвоню Сергею. Потому что он звонил в салон, просил к телефону Машу и спрашивал у неё, как я себя чувствую, раз я так и не ответила на сообщение. Его настойчивость одновременно пугала, раздражала и грела душу. Надька, как в ромашку играешь! Хочу, не хочу, буду, не буду. Ещё боль эта головная мерзкая и жарит ещё температурой как будто. Я ж не догадалась утром измерить.

Мы припарковались, вышли из машины и ахнули.

Все стёкла салона были сплошь в гигантских матерных словах, написанных белой краской. Грубые, уродливые буквы кричали с витрин, оскорбляя не только меня, но и каждого прохожего, каждого потенциального клиента. Это был не просто вандализм, это была демонстрация ненависти, направленная прямо в сердце моего дела.

– Вот мерзкие… – дальше Маша повторила почти каждое слово, которое белело на всегда чистых, как слеза, панорамных окнах моего помещения. – Тут точно надо полицию вызывать, Надь. Достала она меня!

– Ты думаешь, всё те же? – засомневалась я, задирая голову. – Сложноватая работа для тётушек в возрасте. Такие размашистые каракули, да ещё и так высоко…

– Это твоя полоумная свекруха, сто процентов. – Маша отрезала с такой уверенностью, что почти убедила меня. – Ты знаешь, есть такие бабульки, быстрее нас с тобой бегают, а прикидываются немощными. Сверхразум, а не баба. Вся улица камерами утыкана, её же в два счёта опознают.

– Может, она и не прячется? – горько усмехнулась я, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния вперемешку с яростной злобой. Ох как мне хотелось сейчас же рвануть в осиное гнездо Меньщиковых и высыпать на них ведро навоза.

– Ага, только вот от административного наказания она точно не спрячется, – Маша была настроена решительно. – И штраф ей влепят такой, что мало не покажется.

Кто бы это ни был, они стараются расшатать мою репутацию и нервную систему. И пока у них получалось, потому что мне на глазах стало хуже.