Утром Настя сообщила, что от нас по собственному ушли два тренера. Это помимо тех, кого сократили. Ребята сказали, нагрузка не соответствует оплате, а премиальная мотивация, которая превращала тренеров в попрошаек – бред сивой кобылы. Когда я выяснила, что первой ушла тренер по аквааэробике, у меня созрел план.

Собравшись с духом, я постучала в кабинет к Сталеву, вошла, протянула бумагу. Он пробежался по ней глазами.

Я старалась не смотреть на него, но ощущение, что я наедине с шаровой молнией в замкнутом пространстве, не покидало меня ни на секунду.

– «Прошу перевести меня на должность тренера по плаванию и аквааэробике»? – прочитал он вслух мою бумажку.

Он поднял на меня недобрый взгляд из-под густых чёрных бровей. Я заметила, что у него светло-серые глаза. Как сталь. Очень подходила ему эта фамилия.

– Почему? – коротко уточнил он.

– Потому что считаю себя некомпетентной относительно наших новых регламентов. Если вы читали моё личное дело, то я как раз и начинала здесь тренером по плаванию.

Я пошла ва-банк. Мне не хотелось терять работу здесь. Мне была нужна моя привычная гавань, хотя бы потому что моя семейная жизнь рушилась, и мне было нужно хоть что-то, за что я могла бы зацепиться. Чтобы водоворот перемен не утопил меня окончательно.

«Ты почему мне не звонишь», – пришло от мамы этим утром.

Сообщение с такими словами я получаю от неё, наверное, в миллиардный раз.

Я ответила, что у нас новое начальство и нас увольняют.

«Я говорила, что дурацкая у тебя работа. Надо было меня слушать. Ладно, потом расскажешь».

Я получила фору в целые сутки, потому что мама избегала слушать мои проблемы, считая, что её важнее. Здесь я тоже не нашла бы поддержки. Мне нужна была хотя бы соломинка.

Каждый день был похож на попытку удержаться на скользком обрыве, когда под ногами крошится земля, а над головой нависает грозовая туча. Работа была не просто источником дохода, она была якорем, который не давал мне унестись в открытое море неопределенности. Моя квартира, мои вещи, даже привычный маршрут до работы – все это казалось последними островками стабильности в океане хаоса.

Я цеплялась за них из последних сил, понимая, что если потеряю и это, то окончательно растворюсь в потоке чужих ожиданий и собственных разочарований. Мне нужно было доказать себе, что я еще на что-то способна, что я не просто функция в чьей-то жизни, а самостоятельная единица, способная принимать решения и нести за них ответственность. Этот перевод был не просто сменой должности, это был акт самосохранения, отчаянная попытка вернуть себе контроль над хоть какой-то частью своей жизни.

– Я читал. И в курсе, что вас выдвигали на должность управляющей. И вы отказались. Причина?

– Причина личная.

Не собираюсь распинаться о том, что мои самые близкие люди – мама и муж – грудью встали против моего повышения. Потому что иначе я бы стала уделять меньше внимания им, и больше своему личному и профессиональному росту. Тогда я это приняла. А сейчас во мне забурлил подавленный протест. Протест против того, чтобы жить, прислуживая чужим интересам.

Он кивнул головой.

– И вы согласны пойти на понижение?

– Это не понижение, это ротация кадров. И я согласна.

Если он считает, что работа в управлении чем-то хуже тренерской работы, то он плохо понимает, во что ввязался. Это не спуск с менеджера до дворника, это перевод кадров в горизонтальной плоскости. Несмотря на то, что оклад у тренеров ниже. Это ещё раз говорит о том, что он всё измеряет в деньгах. А я действительно могла бы стать толковой управляющей.

Если бы да кабы.

С другой стороны, было бы иначе, было бы у него другое мышление, у входа не стоял бы «Лексус» за двадцать миллионов.

Жаль, что такие, как он видят вместо людей цифры.

Он махнул на бумажке здоровенную витиеватую подпись.

– Переводитесь.

Я взяла заявление и собралась было относить его Насте, которая занималась кадровыми вопросами лично, но Сталев остановил меня.

– Арина Вадимовна. Кира рассказала мне о ситуации в кофейне. Сколько я должен вам перевести за торт и сырники для моей дочери?

У меня уши вспыхнули. Малышка всё ему рассказала. И про упавшие пироженки, и про сырники, и тортик, который я, оказывается, купила для него. Мне было искренне жаль этого потерянного ребёнка, потому что где-то в глубине души я понимала её, как никто. А вот её безжалостный папаша не вызывал ни одной положительной эмоции.

– Мне ничего не надо переводить. Следите, чтобы ребёнок не был голодным.

Я хотела было уйти, но мне в спину прилетело резкое:

– Ребёнок не голодный! У её… матери диабет, – он сделал паузу, будто слово «мать» вызвало у него не самое приятное чувство. – Кире нужно быть осторожнее со сладким. Поэтому я ей не покупаю.

Я взглянула на него. Всё-таки в этих холодных стальных глазах едва теплилось что-то человеческое, когда дело касалось его дочери. Совсем немного. Явно недостаточно для того, чтобы девочка чувствовала себя в любви и принятии.

Где же тогда её мать?

И почему меня вообще интересует этот вопрос?!

– Я сама не ем сахар. Есть сладости без сахара. Изучите вопрос и не мучьте ребёнка.

– А почему вы не едите сахар? – вдруг спросил он.

От удивления я даже вскинула бровь. Он действительно спрашивает у меня что-то личное? Зачем?

– Потому что у меня за плечами профессиональный спорт, я следила и слежу за здоровьем и весом.

Он кивнул.

– Можете быть свободны.

Я вышла из кабинета. Ощущая, как колючие холодные, как льды Антарктиды глаза прожигают мне спину.