Событие двадцать второе

Финальные испытания первого в мире гранатомёта производилось по всем правилам науки. Баллистика? Не. Маркетинг. Коська сначала с намеченного для этой цели холма в десяти верстах от Москвы выстрелил из арбалета стрелой с горшочком на конце, но его не порохом, а землёй набили, просто чтобы определить, куда приземлится стрела. Получилось около трёхсот метров. Стена Кремлёвская выше этого холма, и значит стрела во время осады Москвы Тохтамышем может и дальше улететь. После этого, по приказу Великого князя Московского, на место падения стрелы пригнали стадо коров, предназначенное на убой. Народ, предоставивший своих бурёнок для эксперимента, бурчал под нос, но, во-первых, им пообещали убитых коров отдать в целости, ничего не извлекая, а за повреждение шкуры и не собранную кровь для кровяной колбасы, каждому хозяину князь выдал грамотку, что год с него тиун не будет никакого мыта и прочих налогов требовать. Что ему жалко, ну не получит какой боярин несколько серебрушек или кулей с зерном. Донскому Дмитрию Ивановичу от этого не холодно не жарко.

Собрали двадцать коров, вбили в землю приличные колья, и привязали коров серьёзными верёвками, чтобы те не разбежались. После этого Дмитрий Иванович, Владимир Андреевич Храбрый и Боброк старший отошли на небольшой холмик в ста метрах приблизительно от стада и укрылись за толстыми деревянными щитами с навесом. В щитах только щель, для подглядывание прорублена.

Перед этим уже было одно показательное выступление Коськи со своим стационарным арбалетом, но тогда не получилось ничего. Из-за того, что плохо бывший танкист рассчитал длину самопального бикфордова шнура, взрыв горшка — гранаты произошёл в воздухе, чуть не долетела стрела, да и не продумал тогда Коська демонстрации. Не было коров. И одна стрела не произвела впечатление на князя. Плечами пожал князь, вот и весь итог показательных выступлений.

Рядом с Коськой стоял Демид. Больше никого главный гранатомётчик Москвы и её окре… всего мира, решил с собою не брать. Если горшок с порохом взорвётся прямо тут, не успев вылететь, то мало никому не покажется. Всё же фунт пороха и обрезки гвоздей могут много бед натворить.

Горшок на самом деле и не горшок, это такая штука керамическая по форме гранату Ф-1 напоминающая, только раза в три больше. Самое сложное было закрепить её на гигантской стреле так, чтобы на сместить центр тяжести. Нет, диаметр почти выдержан, это не овал, а именно круг, всё же на гончарном круге делали. А вот как закрепить на стреле ровно эту штуковину. Коська и так голову ломал и эдак, а подсказала конокрадка. Она вязала чего-то там, а потом закончила и спицу в клубок воткнула.

— Точно, нужно просто надеть дырявый горшок на стрелу плотно и потом смолой закрепить и рыбьим клеем! — обрадовался изобретатель.

Получилось не сразу. Стрела начинала кувыркаться. Пришлось изобретать подобие токарного станка и горшочек этот ровнять резцом. Всё одно, раз на раз не приходилось. Тогда Касьян изобрёл приспособление, которое позволяло центровать стрелу и горшочек перед заделыванием отверстия клеем и смолой. И при улучшенной центровке это изделие в одном случае из трёх начинало кувыркаться в воздухе. Константин Иванович понимал, примерно, в чём дело. Порох с поражающими элементами был неравномерно распределён в горшочке, и из-за этого центр тяжести немного смещался. Как с этой бедой справиться было совершенно непонятно, ну и брак в тридцать процентов допустим. И что с того, что не попадёт стрела точно в цель, а взорвётся (Шандарахнет) в другом месте в десятке, пусть, метрах от намеченной цели, и что? Там будут те же татаровья, лезущие на стены. На кого бог пошлёт. В аду своих опознают.

Четырёх килограммов пороха, пошедших на эти испытания, было жалко. Очень не просто каждый килограмм давался. Более того, поток земли из конюшен в последние время уменьшился. Боярам надоело руку на пульсе держать, и как и водится на Руси, все сразу начало заболачиваться. Ничего, сегодня, перед тем как сюда выезжать, Коська пожаловался на бородатых Дмитрию Донскому и тот пообещал, как приедет назад довольный результатом, так обязательно углубит и расширит. «Главное начать, а затем расширить и углубить». М. С. Горбачёв.

Чтобы выстрелить из арбалета нужно два человека. Один поджигает бикфордов шнур, стоя на козлах рядом со стрелой, а второй нажмёт на спусковую скобу, когда первый заорёт: «Огонь». Стрела летит около трёх секунд и нужно чтобы взрыв произошёл при ударе стрелы о землю. Никаких взрывателей на основе гремучей ртути или гремучего серебра и тем более бертолетовой соли изготовить Коська не мог. В книгах читал, что нужно обработать серебро, например, смесью спирта и кислоты. Ладно, примерно шестидесятиградусный спирт он сможет получить. Как дальше его обезвоживать непонятно. А вот с кислотами ещё хуже. Во-первых, он не знает азотной или серной надо обрабатывать, а, во-вторых, всё одно, ни той, ни другой у него нет, и как сделать он не знает. Даже если добыть где-то серу, то вот платину на катализатор точно не достать. Это, как и за золотом и серебром, нужно на Урал отправляться. Нет, спасибо, пусть лучше дома убьют, зачем столько мучаться.

— Зажигай факел! — Коська сфальцетил, волновался. И даже не из-за того, что горшок сразу разорвётся, когда его голова, пусть и прикрытая ерихонкой, всего в полуметре от гранаты, а от того, скорее, что если демонстрация пройдёт неудачно, то князь не прикажет делать несколько десятков таких самострелов и московское войско через несколько месяцев окажется менее готовым к появлению орды.

Событие двадцать третье

Выстрелов будет десять. Одну стрелу сразу установили в прорезь на ложе, а девять других Касьян с помощью Демида выгрузил из ящиков со стружкой и установил на пирамиде, вроде той, что появится в будущем в казармах для трёхлинеек. Теоретически можно и из ящика сразу доставать. Но чтобы демонстрация получилась качественная, нужно, чтобы промежуток между выстрелами был невелик. А то князья там устанут ждать и уснут. И если можно на полминуты уменьшить этот промежуток, то почему бы и не сделать. В бою? А в мою скорострельность тоже важна. Если супостаты пойдут на штурм, то пока они от лагеря до стены добегут, нужно максимально проредить численный состав.

Факел, что будет поджигать бикфордов шнур не на длинной ручке, как при стрельбе из Единорога. Он, наоборот, толком вообще без ручки. Коське, чтобы скомандовать «пли», нужно точно увидеть, что шнур вспыхнул и даже дать ему секунду погореть. Всего длинна шнура рассчитана на пять секунд горения. Если сразу бабахнет, то кердык, наверное. Ерихонка и кольчуга надеты, более того, из войлока Коська заказал себе колпак, как у палачей в кино, и надел его поверх ерихонки. Если пламя выплеснет из горшка, то возможно и защитит колпак, а вот если кусок гвоздя прилетит, то будут пышные похороны.

Факел Коська зажёг от костра. А вот костёр запалил руками, без всяких спичек, которых ещё не скоро изобретут и даже без огнива. Разобрался он с оранжевым пламенем. Как и предположил, когда его аккумулятор оказался полностью разряженным, то он в себя оранжевую энергию забрал. Коська даже в обморок, как обычно, не упал и даже успел отскочить и разорвать контакт, чтобы не вобрать в себя весь источник. А потом в дом купленный приехали и там парень сразу попробовал новой способностью воспользоваться. На столе в горнице стояла плошка с огарком восковой свечи, Коська сосредоточился на огне и попробовал свечу пальцем зажечь, как спичкой или зажигалкой. Ничего не получилось. Не выскочил из пальца оранжевый огонёк. Парень в раздумье опёрся о столешницу руками и в ужасе от неё отскочил, вопя во всю глотку: «Пожар».

— Воды несите, вашу мать! — прокричал он сунувшимся в дверь Демиду и Андрию.

Пока те суету наводили, не свой же дом, только купили, неизвестно где что, Коська сам уже сорванной с лежанки рогожкой огонь со стола сбил.

Получилось, что из пальца никой оранжевой энергии не потекло, а вот когда он двумя руками навалился на стол, то как и в случае с зелёным огнём целая река оранжевого пламени хлынула и столешница сразу вспыхнула.

— Так себе умение, — бормотал под нос Коська расхаживая по двору.

Решил повторить эксперимент. Подошёл к поленнице, выбрал оттуда три полешка покрупнее сложил из них пирамидку и, сосредоточившись, на огне приложил руки к деревяшкам. Фух. С хлопком таким пламя облизало берёзовые чурки, и они сразу загорелись.

— Не смотрите на меня так. Что вы хельга не видели? Мы настоящие волшебники, а не шелупонь всякая, много чего умеем. Я вот лечить и костры разводить, а некоторые умеют в будущее смотреть или дождь вызывать.

Инвалиды усиленно закивали. Да, мол, кормилец, обычное волшебство, с кем не бывает. Но целый день старались Коську по дуге обходить. Только новую одёжку справили, ещё вспыхнет. Волдыри-то залечит Литвин, а одёжке хана.

Вдохнув всей грудью, Коська выдохнул и поднёс небольшой факелок к куску бикфордова шнура торчащего из горшка с порохом.

Вшик. Искры полетели.

— Огонь.

Бамс и с глухим хлопком тетивы огромная стрела полетела к стаду бурёнок.

— Один, два, три, четыре, пять…

Бабах. Ну, что такое триста метров. Туда стрела четыре секунды летит и назад звук секунду.

— Подавай! Нормально бахнуло! — прикрикнул Касьян на стоящего с открытым ртом Демида.

Ратник опомнился и поспешил к пирамиде со стрелами. Взял одну бережно и подал, как икону, двумя руками, Коське. Парень ее в прорезь положил и спрыгнул с козла.

— Начали! Резвее! — теперь нужно, вращая ручки, натянуть тетиву.

Коська сразу прыгнул на подставку и, рыкнув на опять застывшего Демида, подпалил шнур.

— Огонь!

Это оказалось настолько утомительным действом, что когда последняя десятая стрела ушла в зенит, Коська просто сполз еле живой с деревянного козла и растянулся на холодной земле, даже сил не хватило колпак с головы стянуть.

— А что Литвин не так и плохо получилось. Ррразлёт великоват, только трри стррелы в стадо попали. Зато все двадцать корров убиты были или рранены. Ррратники добили потом.

— Угу, — Коську всё ещё пошатывало.

— Дерржи фляжку, там взварр, что бррат Епифаний варрит. И вкусно и сил добавляет, — увидел его состояние Дмитрий Донской.

— Угу, — сладкий. На меду хоть, а не на солях свинца? Нет, вроде меда вкус.

Событие двадцать четвёртое

Тимофей Васильевич Вельяминов, как и полагалось младшему в семье, был окольничим. (В 14 веке у великих князей был один окольничий, являвшийся как бы квартирмейстером армии и церемониймейстером великокняжеского двора.)

Сейчас он сидел за большим дубовым столом и смотрел на стоящую напротив девушку, почти девочку, только тринадцать лет исполнилось. Но по заведённой традиции на Руси девочек старше двенадцати лет уже можно выдавать замуж. Так что девочка, если и не была перестарком, то невестилась уже целый год. Всё подходящей партии не было. И сейчас нет. Но пора. Ирину пора вести под венец. Девочка не было дочерью окольничего. Она была дочерью Микулы Васильевича, племянника Тимофея Васильевича. Отец, который Микула Васильевич, был воеводою и погиб год назад на Куликовом поле. Мать жива, и она очень ценный актив клана Вельяминовых. Василий Васильевич — старший из четверых сыновей московского тысяцкого Василия Вельяминовича (Вениаминовича) Взолмня лет двадцать назад упрочил свое первое место среди бояр родственными связями с великим князем: он женил своего старшего сына, Микулу, на княжне Марье Дмитриевне Суздальской, а в 1366 году, при его деятельном содействии, Великий князь Московский Дмитрий Иванович женился на княжне Евдокии Суздальской, сестре Марьи. Так что стоящая сейчас перед боярином девочка со склонённой головой была не много ни мало, а племянницей Великой княгине Евдокии и через неё и Дмитрию Ивановичу.

Не все ещё родственные связи. Родная сестра Василия Васильевича и Тимофея Васильевича — Александра (в монашестве ставшая Марией), была второй супругой великого князя Иоанна Кроткого, а следовательно, и матерью Великого князя Димитрия Донского. Таким образом, князь Димитрий Иванович приходился родным племянником Тимофею и Василию Вельяминовым. Получается, что внучка Василия Васильевича ещё и внучатая племянница самого Великого князя.

Воспитанием девочки занималась мать — сестра Великой княгини — Мария Дмитриевна Суздальская. Она сидела сейчас рядом с Тимофеем Васильевичем и недовольно посматривала на того, теребя в руках вышитый платочек.

— Темная родословная-то. И не проверишь. Только со слов того князя литвина. Остея Димитриевича. Рюрикович? Что удалось узнать-то тебе Тимофей Васильевич?

— Хм. Немного, поднесли жуковину и отрез шёлка его помощнице Александре, той страшненькой, что мази варит… — боярин поморщился, вспомнив вонючую мазь, что дочери купил у Литвина. Пришлось руку Ксении заматывать тремя тряпицами, чтобы запах не пробивался. Словно дерьмо свиное воняла.

— Чего кривишься, Тимофей Васильевич, страшна больно девка? — хмыкнула вдова Микулы Васильевича.

— Девка? Ну, страшна. В общем, поведала она следующее. Тот род прервался. Последний прямой родич по мужской линии — это витебский князь Ярослав Василькович. Но Касьян этот не его родич, а… Сейчас сам запутаюсь. Бабка, по которой он родич Ольгердовичам — это Мария Ярославна — единственная дочь последнего Витебского князя, она же первая жена Ольгерда. У Марии Ярославны, понято, была мать — жена Ярослава Васильковича. Прозывалась тоже Мария. Отчество и чья она дочь неизвестно травнице. И у неё кроме дочери был и сын младший — Василий. Понятно, что и его отчества не знает девка. У Василия этого, то есть, у брата Марии, была одна дочь, которая вышла замуж в Польшу за князя, Януша какого-то, а сына их — отца этого Касьяна отдали на воспитание в Витебск бабке, так как в Польше померли от чумы и бабка и дед княжича. Сын Ян или Иван этот уже после смерти бабки Марии Ярославны взял в жены опять полячку Анну, но та родами умерла. А следом через год и Иван — отец Коськи. Больше ничего девка не знает.

Мария Дмитриевна утерлась платком. Натопили в дому. Не продохнуть.

— Пясты, значит, больше чем Рюриковичи. Что ж, Пясты род хороший. Только как дознаться правда ли это? Так всё далеко и запутано, что непонятно за какую ниточку тянуть. В Польшу не послать гонца. Куда в Польшу? Там князей больше чем у нас, сотни. Тем более, что малолетним этого Яна — Ивана вывезли в Витебск.

— А зачем проверять, Мария Дмитриевна? Родич Ольгердовичам, Пястам, Рюриковичам, куда дальше. Цезаря в родичах искать или императора Ромейского? — глава клана Вельяминовых махнул рукой туда, в южные Палестины. — Далече те.

— Ирина, ты видела ли Литвина лекаря Дмитрия Ивановича? — повернулась к дочери княжна Суздальская.

— Видела, матушка, он же приходил Ксению лечить. Правда, со спины больше, — девочка подняла голову, — рыжий больно, прямо огнём волосы горят.

— Угум. Рыжий. Большой силы лекарь. Брат Епифаний говорит, что про таких и не слыхивал. Бывало раньше, один зуб вырастал, если хельг силён. А тут даже у меня старой все выросли назад. Чудеса! Люб ли он тебе, доченька? Сговаривать ли свадьбу? — мать скорее для успокоения спросила, кто же девок спрашивает, родители сговариваются, а там стерпится — слюбится. Но тут чуть наособицу случай, близкая родственница Великому князю, да с двух сторон ещё.

Девочка опять повесила голову и одними губами прошептала:

— Люб.

— Вот и славно! — хлопнул ладонями по столу дубовому Тимофей Васильевич, — Нужно родичей всех собрать и объявить.

— Подожди ты, торопыга! А ну как Литвин не захочет жениться на Иришке? Да и как ему намекнуть-то, чтобы сватов засылал?

— Пустое. Полиевкта Васильевича — племянника к нему завтра пошлю, у него дочка малая прихворнула, позовёт на подворье, вылечит, а там и за стол. По чарке ромейского вина выпьем и заведём разговор. Не должен отказаться, чай хоть и князь, а гол как сокол, а мы в приданое за Ирину три — четыре сельца выделим.

— Добро. Ступай дочка, готовься, завтра и познакомим вас.

Велика княгиня Евдокия Дмитриевна известная так же как преподобная Ефросинья Московская. В 13-летнем возрасте выдана замуж за 15-летнего великого князя Московского Дмитрия Ивановича Донского.

Скульптурная реконструкция по черепу, работы Сергея Никитина