Артём

Очередной будний день вышел плотный. Я сидел в массажном кресле в своём домашнем кабинете и размышлял с открытым ноутбуком на коленях. Кузнецов с его екатеринбургским кукловодом, Вершинина в коме — переживаю чисто по-человечески, автошкола с молодыми пацанами и я типа один из них, типа снова как в последние месяцы универа — чужой среди своих. Каша в голове. Кеша. Попугай Кеша. Как те австралийские какаду, которые постоянно прилетают к придомовым уличным бакам, ловкими движениями открывают пластиковые крышки, ковыряются и разбрасывают мусор по округе. Вот так же и у меня — всё разом навалилось и «разбросано» повсюду.

Из комнаты доносилось, как Лена что-то бубнит себе под нос, зубря к зачёту. Строительные нормы, кажется. Уютный домашний звук, под который хорошо думается.

Только я был что-то сильно перегружен бытовыми мыслями, поэтому, мне начало думаться об отвлеченном…

Уже второй год я только и делал, что выживал. Не в буквальном смысле, конечно. Или в буквальном тоже… хмм… Скорее, непрерывно адаптировался. К миру, который вроде бы был до боли знакомым, но одновременно оказался совершенно другим — вернее, другое тут то, что мне пришлось начинать с чистого листа. Голова всё время работала в режиме повышенных оборотов. Даже когда отдыхал, всё равно что-то просчитывал.

И ведь, если разобраться, впервые за долгое время можно было позволить себе слегка выдохнуть. Так, хотя бы чуточку.

Компания уже не держалась исключительно на мне. Кит вполне дорос до уровня, когда на неделю-другую мог спокойно исполнять обязанности генерального директора. Он и формально был вторым лицом в компании, тоже директором. Не один, конечно. С Филей, Леной, Виктором, остальными ребятами — все гармонично дополняли друг друга. Все мои сотрудники отлично понимали внутреннюю кухню бизнеса. Если не случится какого-нибудь форс-мажора, если Аркадий Мезенцев не учудит что-то экстраординарное, мир за пару недель без меня точно не рухнет.

Я полез в браузер смотреть туристические предложения. У меня не было строгой привязки ко временам года, по большому счёту. А Лена заканчивала очередной курс в университете ближе к концу июня. Вот и почему бы не устроить себе нормальный человеческий отпуск? Дней на десять. Ну максимум на две недели. Просто сменить картинку за окном и дать мозгам перестать бесконечно жевать одни и те же мысли.

Почему с Леной? А почему бы и нет? Вдвоём веселее. Хотя, для меня это не принципиально, я в той жизни и один немало путешествовал. Всегда можно на условном Бали, Гоа или Анталье найти молодую Натали, чтобы хорошо провести с ней три минуты и пятнадцать секунд.

Шучу. Немного дольше, хах.

Да даже и без Наташ — с пацанами потусоваться по приколу тоже не проблема. Я, может, и сдержанный, но не из стеснительных. В моём бизнесе очень важно находить общий язык в разными людьми.

А сейчас захотелось с Леной, раз уж мы с ней постоянно дружим. Думаю, она будет только рада, для неё это станет радостным сюрпризом.

Деньги, конечно, были нужны. Очень нужны. Они продолжали работать гораздо эффективнее, оставаясь в деле, в накоплении, чем превращаясь в фотографии на фоне пальм, белого песка и волн. Впереди в долгосрочной перспективе маячили новые вложения, а в краткосрочной — по мере получения водительских прав нужно было присматривать и покупать себе «ласточку». Я, конечно, сказал Даниле про четырёхдверную Ниву, но на деле я категорически не хотел покупать ничего из отечественного автопрома. Но что именно — пока не решил. Знал лишь, что на данном этапе, что-то не люксовое и не «пенсионное».

Так что, возвращаясь к теме бюджета, я слишком хорошо понимал цену капитала, чтобы бездумно прожигать его на пятизвёздочный шик. Но одновременно твёрдо понимал и другую вещь. Выгоревший человек принимает неэффективные решения в работе.

Я это видел десятки раз ещё в прошлой жизни. Уставшие предприниматели ошибались не потому, что были глупее остальных. Вовсе нет. Просто мозг уставал находиться в постоянном напряжении. Пару недель нормального отдыха иногда приносили бизнесу больше пользы, чем ещё шесть месяцев бесконечной гонки.

Я начал перебирать варианты. Европа сразу отпала. Пока с визами возиться совершенно не хотелось. Майами — yeah, boy! Ладно, едем дальше. Доминикана тоже быстро перекочевала в список «когда-нибудь потом ». Красиво, конечно, но ценники всё же неприятно кусались. Один только трансатлантический перелёт туда и обратно чего стоил.

Турция выглядела самым очевидным вариантом. Рынок был забит путёвками по системе «всё включено». Тёплое море, хороший сервис, вполне адекватные деньги. Хмм… Про Вьетнам там что-то, так-с-с… не массово пока, но предложения кое-какие есть. Египет тоже мелькал почти на каждой странице турагентств: Шарм-эль-Шейх, Хургада, дайвинг, кораллы, бесконечные фотографии с верблюдами и пирамидами. Всё добротно, всё понятно, всё многократно проверено тысячами российских туристов.

То, другое… Так, по памяти — Гоа, Бали, Боракай… «П-нятненько», — как говорил мистер Маки.

Потом взгляд зацепился за Таиланд. Я открыл сразу несколько страниц подряд. Паттайя. Пхукет. Самуи.

Белый песок, тёплое море, тропическая зелень, фрукты, которые в России сейчас стоили каких-то безумных денег. Цены при этом выглядели вполне доступными. Особенно если не строить из себя миллионера и взять обычную турпутёвку. Не дикарями, не с арендой машины и самостоятельными маршрутами, а по старой доброй схеме: перелёт, гостиница, трансфер, турпрограмма. Ну и страховка, конечно. Прилетел, выключил голову и две недели существуешь без календаря.

Я поймал себя на неожиданной мысли.

В прошлой жизни я объездил немало стран. Просто потому что мог себе позволить. Тогда, уже в зрелом возрасте, всё это воспринималось почти как обыденность. Новый аэропорт, новый отель, очередная страна в списке. Не каждый месяц, но, тем не менее. Скажем так — благодаря тому, что я грамотно организовал рабочие процессы в своей компании и были надежные тылы. А сейчас получалось странное чувство. Будто мне снова двадцать и впереди ещё целый мир, который можно открыть заново. Технически это так и было, но тут пришло прям забавное такое осознание…

Пока смотрел разное, пальцы сами остановились на вкладке с Паттайей. И тут память подкинула неприятную и даже очень грустную ассоциацию.

Чудовищно разрушительное цунами.

Перед глазами всплыл тот легендарный драматический фильм с Наоми Уоттс. Огромная волна, хаос, разрушения. В моей прошлой жизни это кино произвело сильное впечатление. Я прекрасно помнил, что история основана на реальных событиях — катастрофическом землетрясении магнитудой 9,1 у берегов индонезийского острова Суматра в декабре 2004 года, после которого цунами унесло сотни тысяч жизней.

А реальные события поразили своим кошмаром до глубины души гораздо больше. Читал в новостях…

Я несколько минут внимательно просматривал новости прошлых лет в поисковике.

Странно. Ничего. Ни одного упоминания. Ещё одно значимое отличие. В этой реальности той катастрофы, похоже, просто не случилось. Ни в две тысячи четвертом, ни в третьем, ни в каком из начала нулевых. Я ещё пару раз перепроверил даты, поисковые запросы, новостные архивы. Нет. В девяностых тоже ничего, как и в восьмидесятых, семидесятых. История этого тектонического сдвига здесь пошла иначе… Тысячи людей не погибнут. Это не могло не радовать.

Конечно, от стихийных бедствий никто не застрахован. Земля не спрашивает разрешения перед тем, как встряхнуться. Но всё же внутри стало немного спокойнее.

Я ещё раз посмотрел на цены, на фото. Откинулся на спинку кресла. Подумал.

Пожалуй, Таиланд. Да.

Если к июлю всё останется более-менее спокойно, если Мезенцев не начнёт пуще прежнего чудить и устраивать экстраординарные «сюрпризы», если бизнес продолжит идти стабильно своим ходом развития, то почему бы и нет?

Паттайя. Пожалуй, именно она.

Я невольно усмехнулся напоследок. Когда-то, в семидесятых годах прошлого века, сюда тянулись люди со всего света в поисках внутреннего покоя, новых смыслов и какой-то своей гармонии. Называли это что-то типа… эмм… «Тропой хиппи». Кажется, так. Ну что ж… мне, пожалуй, тоже не помешает на пару недель впитать немного местной доброй энергетики под тропическим солнцем.

Закрыл ноутбук, встал, положил его на стол, подключив зарядку, выключил свет, пошёл в зал к Лене.

Марина

— А вы кто? По вашим словам я примерно догадываюсь о ваших ролях. Но я вас не узнаю… Ни одну из вас…

Слова вышли сухими, растрескавшимися, будто вместо языка у меня во рту ворочался кусок наждачки. Горло драло, звук получился чужой, надтреснутый, но его услышали. Все трое.

И это были мои первые слова после того, как я очнулась.,.

Женщина средних лет отшатнулась, как от пощёчины. Мокрый комок платка застыл у её губ, а сами губы задрожали, беззвучно шевельнулись, не находя, что сказать. И затем она начала рыдать навзрыд. Громко. Старушка перестала гладить мою руку, выпрямилась и подняла на меня выцветшие глаза, в которых плескалось что-то похожее на ужас, разбавленный болью. А девушка со свитером наизнанку так и осталась стоять с полуоткрытым ртом от… изумления.

Красные метки над их головами замерцали ярче с новой силой. [Угроза: высочайшая]. Три штуки, синхронно, злым кровавым светом по краю зрения. В затылке рвануло новой волной, в висках тоже, шершавый металл на языке загустел до вкуса ржавой воды из старой трубы, и я невольно зажмурилась, спасаясь от собственного зрения.

Кардиомонитор сорвался в дикий писк. Пи-пи-пи-пи-пи, частой дробью, и эта дробь заполнила всю палату, забралась под кожу, заколотилась в такт с чем-то паникующим у меня в груди. Давление скакануло так, что дышать стало труднее.

— Так, всё. — Голос медсестры прорезал панику, как нож масло. — Извините, но визит оконче. Вам нужно срочно покинуть палату во благо здоровья пациента. Немедленно, пожалуйста.

Она возникла между мной и посетителями, развела руки в стороны, будто наседка над цыплятами, и начала теснить всех троих к двери. Женщина с мокрым платком, рыдая, заголосила что-то про «доченьку, которая не узнаёт родную мать », голос сорвался на всхлип. Старушка запричитала следом, мелко и жалобно. Девушка застыла как статуя, которая не могла пошевелиться, зашептала «Маринка, ну ты чего, это же я », но медсестра оказалась крепче и настойчивее, чем можно было предположить.

— Посетители, выйдите из палаты, пожалуйста. Ей нельзя волноваться, монитор пищит — вы сами видите и слышит. Пойдёмте, пойдёмте, в коридоре подождёте, всё будет хорошо.

Дверь за ними закрылась с мягким пневматическим вздохом. Голоса за ней сбились в невнятный клубок, потом их куда-то повели по коридору, и клубок покатился прочь, стих, растворился.

Я осталась одна с попискивающим монитором и колотящимся под рёбрами сердцем.

Медсестра вернулась, быстро взглянула на монитор, нажала кнопку вызова.

— Доктора ко второй палате.

Она склонилась надо мной, положила прохладную ладонь мне на лоб поверх повязки. От её руки шло что-то ровное, успокаивающее, и я невольно потянулась к этому ровному.

— Тихо, тихо. Никого нет. Никто вас не тронет. Дышите ровнее. Вдох. И медленный выдох. Вот молодец. Ещё раз. Вдох.

Красной метки над её головой не было. Точнее, там что-то мигало, но блёкло, рвано, серо -зелёным ободком с помехами, и надпись не собиралась в буквы, расползалась световой кашей раньше, чем я успевала выхватить хоть слог. Я цеплялась за это мигание, как за поручень в трясущемся вагоне. Так и не понимая — почему. Над медсестрой спокойно. Значит, дело не в том, что мне мерещится угроза от каждого встречного. Значит, эта дрянь в голове выбирает, кому светить кровью, а кому нет. Или сломалась вусмерть и тычет наугад, пугая меня родными людьми. Проверить нечем. Совсем нечем.

И всё же… вряд ли это было как-то связано с технологиями Сергея Брина…

Я лежала беспомощным овощем и не могла сделать ровным счётом ничего, кроме как дышать по счёту и слушать, как прибор сдаёт меня с потрохами.

Дыхание я всё-таки выровняла. Вдох на четыре, выдох на шесть, и на третьем круге сердце нехотя осело, а монитор вернулся к прежнему терпеливому шагу. Пи… пи… пи… Медсестра постояла ещё минуту, убедилась, что я не собираюсь помирать прямо у неё на глазах, и отошла к двери — встретить врача.

Вскоре вошёл он. Сергей Владимирович, доктор, который выхаживал мой травмированный череп. На этот раз он не стал садиться напротив и разыгрывать задушевную беседу. Просто глянул на монитор, потом на меня, кивнул сам себе, будто подтвердил какую-то свою догадку.

— Перенервничали. Оно и понятно. — Он говорил ровно, без нажима, буднично, будто за смену таких сцен насмотрелся до отупения. — Больше сегодня посетителей не будет. Отдыхайте. Разговаривать начали — это хорошо, это большой шаг. Остальное подождёт. Никто вас торопить не станет.

Над ним снова вспухло цветное пятно с рваными краями, дёрнулось, попыталось выдать надпись — [Спок… Забо…] — и растеклось раньше, чем я успела прочесть. В виске снова кольнуло иголкой, коротко и болезненно. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть на это мигание, чтобы не платить болью за каждую попытку разглядеть.

Отдыхать. Ага. Легко сказать.

Меня только что навестили три женщины, судя по увиденному и услышанному — близкие, родные; а я не узнала ни одну и вдобавок обозвала их чужими прямо в лицо. Ну… я просто сказала правду. То, что чувствовала. Ведь в этом и суть процесса реабилитации вроде как…

И над каждой висел кровавый оскал высочайшей тревоги. И я лежу тут пластом, не в силах проверить, кто прав — мои слезящиеся глаза или взбесившийся прибор под черепом, который то ли пророчит беду, то ли выжил из ума вместе со мной.

Прекрасное начало новой жизни. Или продолжение старой. Или чёрт разберёт, какой именно жизни, потому что своей я сейчас не помнила ни на грош. Начиная со своего имени. Пока не подсказали…

А что, если…

Если всё это глобальный заговор?.. Или… или я попала в ситуацию из фильма Нолана?

А волчка-то и не видно…

Блин… ну дела… Имени своего до сих пор не осознаю, но Нолан вспомнился, и волчок… Есть надежда!

Я провалилась в сон, не заметив как. Просто моргнула — и темнота.

Следующие несколько дней смазались в одну вязкую полосу. Я спала больше, чем бодрствовала, и сон этот был работой, тяжёлой и обязательной, ничего общего с отдыхом. Просыпалась от того, что менялась капельница, и… не только капельница… или кто-то тихо возился у монитора, или в коридоре роняли металлический лоток. Лежала пластом, смотрела в белый потолок с квадратными панелями, считала эти панели глазами и пыталась думать.

Думать получалось урывками. Мысль начиналась бодро, добегала до середины и растворялась, как сахар в кипятке, и я снова уплывала в темноту, не додумав. Это бесило больше всего. Где-то внутри я интуитивно чувствовала, что раньше умела думать быстро и цепко, что голова у меня была инструментом острым и надёжным, а теперь инструмент затупился, оброс ржавчиной, и им нельзя было отрезать даже простой мысли.

Тело понемногу оживало.

Вскоре мне убрали кислородные трубочки из носа, и дышать самой оказалось неожиданно легко. Пластиковую прищепку время от времени переставляли с пальца на палец — кожа под ней успевала отдохнуть, но надолго без неё меня пока не оставляли. Капельница никуда не делась, хотя пакеты меняли уже заметно реже. Меня стали реже переворачивать — видимо, я и сама всё чаще начинала ворочаться во сне. И еда! Разрешили сначала воду, а потом и обычную больничную еду. Не подумала бы, что простое картофельное пюре с котлетами может казаться почти деликатесом.

Сергей Владимирович заходил дважды в день. В очередной визит он сел на стул у кровати и провёл со мной беседу, которой я и боялась, и ждала одновременно.

— Ну что, давайте разбираться… — он сцепил пальцы в замок, посмотрел на меня внимательно, изучающе; тон был очень доброжелательный. — Итак, ещё раз напомню. Вас зовут Марина. Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Я вам это говорю потому, что вы, судя по всему, сами до сих пор не очень в этом уверены. Верно я понимаю?

Я моргнула. Марина Вершинина. Имя упало куда-то в пустоту и не отозвалось ни звоном, ни малейшим шевелением. Пустая коробка с чётко выведенной надписью на боку, а внутри — гулкое ничего.

— Да, вы правы… Я не чувствую это имя как часть своей идентичности…