Марина

— На вас напали, — продолжал он тем же спокойным голосом. — Вас ударили по голове тяжёлым предметом. Вы получили закрытую черепно-мозговую травму. Была гематома, развился отёк мозга. Вы пробыли без сознания довольно долго. Оперировать, к счастью, не пришлось. Обошлись консервативным лечением, и это очень хорошая новость, поверьте мне. Организм у вас крепкий, молодой, справился. Мы только помогли.

Он помолчал, давая мне переварить, не торопясь.

— А теперь про голову. То, что вы никого не узнали, — это не приговор и не навсегда. Называется посттравматическая амнезия… После такого удара мозгу нужно время, чтобы, скажем так, разложить всё по полкам обратно. Файлы на месте, а вот доступ к ним временно потерян. По опыту, память обычно начинает постепенно возвращаться. Скорее всего, кусками, не по порядку, вперемешку. Что-то вспомните раньше, что-то позже. Что-то из детства всплывёт прежде вчерашнего дня. Такое бывает довольно часто после подобных травм. Не пугайтесь, если полезет бессвязица, обрывки, странные картинки.

— Долго это, — выдавила я. Не вопрос даже, а так, проверка, разработка языка, чтобы начал уверенно слушаться.

— По-разному бывает. — Он не стал врать, не стал сюсюкать, и за это я мысленно поставила ему зелёную галочку. — Ещё несколько дней полежите здесь, под наблюдением, пока острый период точно пройдёт. Потом, если положительная динамика сохранится, переведём вас в неврологию, в обычную палату. Там уже будете спокойно восстанавливаться, недели две, может, три-четыре. Как пойдёт, как голова решит.

Я слушала и пыталась в очередной раз пропустить через себя факты, как пропускают через фильтр питьевую воду. Напали. По голове. Отёк мозга. Кома. Амнезия. Несколько дней тут, потом неврология. Марина Вершинина, двадцать три года.

Ни одно из этих данных не грело. Все — про какого-то постороннего человека, за которым я почему-то наблюдала из-под чужого травмированного черепа, как из зала за актрисой на сцене.

Ночи в реанимации были хуже дней. Днём хоть кто-то постоянно заходил в палату: менял капельницы, сверял показания монитора, гремел металлическими лотками, негромко переговаривался с коллегами. За дверью катили каталки, хлопали створки, иногда быстрым шагом проходили врачи. Эта бесконечная больничная суета почему-то успокаивала. Пока вокруг двигались люди, казалось, что мир ещё существует.

Ночью всё менялось. Не становилось тихо — просто больница начинала звучать иначе. Размеренно попискивали кардиомониторы, где-то за стеной шипел аппарат искусственной вентиляции, изредка доносился чей-то кашель или короткий вскрик, после которого в коридоре ускорялись шаги и негромко переговаривался персонал. Потом всё снова затихало до ровного электронного дыхания приборов. Я лежала в этой полутьме и не понимала, сплю я или бодрствую, потому что и во сне, и наяву передо мной плыло одно и то же — белый потолок, размытые лица, обрывки чужих слов.

Один раз мне почудилось, что надо мной склонилась мать в платке и что-то шепчет. Я даже попыталась поднять руку, но это оказалась ночная санитарка, поправлявшая одеяло. Над её головой мигнуло блёклое серое пятно без надписи, дёрнулось и тут же погасло. Я закрыла глаза обратно.

В общем, на третий день после пробуждения с утра сняли мочевой катетер. Потом разрешили впервые сесть на край кровати. Голова сразу поплыла, пол качнулся, будто я оказалась на палубе корабля. Медсестра терпеливо дождалась, пока это ощущение пройдёт, подставила локоть и помогла сделать первые несколько шагов. До туалета было всего метров десять, но мне показалось, что я преодолела марафон.

Первое время я ходила только с чьей-нибудь поддержкой. Стоило отпустить локоть медсестры, как ноги становились чужими, а мир начинал слегка покачиваться. Но с каждым разом получалось всё увереннее. Позднее я уже сама дошла до туалета и обратно, держась за стену только для собственного спокойствия. Тогда же мне впервые разрешили принять душ. Недолго, под присмотром медсестры и сидя на специальном стуле. Никогда бы не подумала, что обычная тёплая вода может подарить столько счастья.

Постепенно больничную рубашку сменили мои собственные вещи. Натянуть нижнее бельё, футболку, расчёсывать волосы, почистить зубы без посторонней помощи — раньше я бы даже не заметила таких мелочей. Теперь каждая из них становилась маленькой победой.

День ото дня после первых слов я пробовала говорить вслух больше.

Тело отзывалось медленно, но отзывалось. Пальцы уже слушались, я могла сжать кулак почти плотно, застегнуть пуговицу. Мелочи, копеечные достижения, но я складывала их в отдельную стопку — стопку побед. И с каждым днём она становилась всё больше, а вместе с ней крепла и уверенность, что однажды я снова стану собой.

Вскоре пришёл следователь. Я ведь могла уже связно говорить.

Я поняла, что — вот, это он, ещё до того, как он представился, — по тому, как медсестра запустила его в палату с явной неохотой, поджав губы, и осталась стоять у двери, будто сторож при ценном экспонате. Мужчина лет сорока, сероватое усталое лицо, недорогая куртка, потёртая папка под мышкой. Достав из внутреннего кармана удостоверение, он на секунду раскрыл его передо мной и сразу убрал обратно. Сел на стул, представился коротко — Потапов, следователь, — и, не тратя времени на любезности, начал задавать вопросы.

Помню ли я вечер, когда на меня напали. Помню ли, как возвращалась домой. Как вообще прошёл тот день. Видела ли кого-нибудь возле подъезда, во дворе перед нападением. Слышала ли голос, слова, угрозы. Если да — мужчина или женщина? Не замечала ли, что за мной кто-то следил. Есть ли у меня враги, недоброжелатели, кто-то, кому я могла крепко перейти дорогу с позиции своей профессиональной деятельности или иным способом. Не пропало ли что-нибудь из личных вещей, что были при себе. Ещё задал несколько вопросов о моей работе.

На каждый вопрос я отвечала одинаково, и это было унизительно. Не помню. Не знаю. Не в курсе. Пусто. Белый лист. Как заезженная пластинка, повторяющая одну борозду.

Над Потаповым висело блёклое цветное пятно, мигало, срывалось в помехи, и один раз почти собралось в слово — что-то на «Т», не то [Терпен…], не то [Тщет…], — но тут же рассыпалось, кольнув меня в темя острой спицей. Я поморщилась, он принял это на свой счёт, извинился, что утомляет больного человека.

— Ладно. — Он закрыл папку, встал, поправил куртку. — Не буду вас мучить, вижу, что тяжело. Поправляйтесь. Память — вещь такая, коварная. Вернётся — многое прояснится, вы сами не заметите как. Тогда и поговорим по-человечески. Желаю вам скорейшего выздоровления, Марина.

У двери он придержал шаг, обернулся к медсестре, сказал вполголоса, думая, что я не слышу. Я разобрала: «Как начнёт вспоминать — сразу мне звоните. Мне с ней ещё говорить и говорить, она главный свидетель по себе самой». Медсестра кивнула. Потапов ушёл, и его шаги затихли в коридоре.

Главный свидетель по себе самой. Странное выражение. Но, наверное, точное. Все вокруг чего-то ждали от меня. Врач — что память начнёт возвращаться. Родные — что я снова стану прежней. Следователь — что я помогу найти того, кто едва не убил меня. А я не могла дать никому ничего. Даже самой себе. Эхх… Значит, дело живое. Кто-то ударил меня по голове не за красивые глаза, и люди в погонах теперь ждут, когда я открою рот и назову фамилию. Или хотя бы дам ниточку, за которую можно потянуть. Фамилии у меня для них не было. Не было ни лиц, ни голосов, ни ощущения опасности. Был лишь мутный потолок, гудящая пустота под черепом и неприятное чувство собственной беспомощности.

Странно было понимать, что где-то за пределами этих стен продолжается моя жизнь. Квартира, работа, вещи, привычки, люди, которые знали меня… годами. Всё это существовало, но будто принадлежало кому-то другому. Я знала только потому, что мне об этом рассказывали. Собственных воспоминаний не было. Получалось, я должна была поверить окружающим на слово, что у меня действительно была какая-то жизнь до этой палаты.

Я лежала, смотрела в потолок и пробовала думать, заставляла себя силой. Ну хорошо, Марина. Марина Вершинина, двадцать три года. Вспомни хоть что-нибудь. Хоть одно лицо и связанные с ним события, один день из своей жизни, хоть какое-нибудь ощущение, за которое можно ухватиться. Неважно что. Любую мелочь. Может быть, именно за ней потянется всё остальное.

Ничего. Гладкая белая стена без единой трещины, за которую можно зацепиться ногтем. Я снова и снова скреблась об неё изо всех сил, надеясь, что хоть где-нибудь появится тонкая царапина. Но стена не поддавалась. Только голова начинала болеть сильнее, мысли расползались, словно намокшая бумага, и я опять уплывала в спасительный сон.

Спала я жадно, много, с любовью, будто сон был единственной работой, которую мне сейчас доверили, и я выполняла её на совесть.

Стоило закрыть глаза, как меня почти сразу утягивало куда-то глубоко, где не было ни больничной палаты, ни запаха лекарств, ни тупой боли в голове. Просыпалась я ненадолго, пила воду, отвечала на вопросы медсестры, снова закрывала глаза — и сон возвращался мгновенно, словно только этого и ждал.

И сны эти были странные, рваные, без плавного сюжета. Мелькали разрозненные куски, которые я не успевала опознать. Какие-то пьяные омерзительные орущие женщины преклонных лет, с балкона оскорбляющие и обливающие алкоголем группу людей под окнами, которые… ммм… не совсем понятно… ааа… мероприятие… люди, которые красиво отмечают свадьбу. Очень душевная свадебная тематика, словно… на Кавказский манер… Довели невесту до слёз… Что за кошмар? Это ведь не я была или буду одной из этих мерзких хабалок⁈

Я проснулась в холодном поту, руки потрясывало. Осознав быстро, что это был сон, кошмарный сон, я снова отключилась, через минуту, наверное…

Потом я увидела какой-то кабинет с большим монитором и городом за окном, огромным, с высотками. Женщина в дорогом пальто, агрессивно кричащая в телефон на кого-то, — я не понимала, что женщина эта какая-то другая или… я, только моложе или, наоборот, старше, не разобрать. Съёмочная площадка, софиты, провода под ногами. Вода, много воды, холодной и чёрной, и крен под ногами, и чей-то крик по-русски в чуждом жарком воздухе.

Иногда казалось, что вот сейчас ещё чуть-чуть — и картинка станет чёткой, сложится в понятную историю. Но стоило потянуться к ней мыслью, как всё расплывалось, будто кто-то стирал изображение мокрой губкой. Оставалось только ощущение, что я была там, видела это собственными глазами и знала, почему всё происходит. Через секунду исчезало и оно.

Я просыпалась снова и снова от этих разных обрывков с колотящимся сердцем, не понимая, приснилось мне будущее или прошлое, моё или чужое, или вообще воспоминания кадров из какого-то фильма. Несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь удержать хоть одну деталь, хоть одно лицо, хоть один звук. Но они растворялись быстрее, чем я успевала за них ухватиться. И снова проваливалась, не успев поймать нить.

Мозг тасовал колоду вслепую, вытягивал случайные карты и показывал мне рубашкой вверх. Где-то внутри явно лежала вся моя жизнь, но добраться до неё я не могла. Оставалось только терпеть, ждать и надеяться, что однажды он перевернёт хотя бы одну карту картинкой ко мне.

А однажды мне приснился котёнок. Обычный такой, простой…

Сон был яркий, объёмный и… хмм… живее всего, что я видела наяву за эти дни. Настолько живой, что просыпаться совсем не хотелось. Вечер. Снег идёт крупными хлопьями, медленно, лениво. Они не падают, а будто раздумывают в воздухе, куда приземлиться. Ложатся на плечи, тают на ресницах, тихо шуршат по капюшону. Воздух пахнет морозом, чьей-то мокрой шерстью, дымом и свежим хлебом из магазина.

Девушка молодая… Постой… Это же я вроде… Да, точно я. Только какая-то легче, чем сейчас. Будто знаю, куда иду, и совсем не боюсь завтрашнего дня.

Я шагаю вдоль каких-то холмов… Нет, домов. Сон лениво поправляет сам себя. Вдоль длинной витрины огромного магазина, залитой тёплым жёлтым светом. За стеклом движутся люди, выбирают продукты, смеются, складывают покупки в пакеты. Их лица не разобрать, но кажется, что каждый из них счастлив по какой-то своей маленькой причине. А на самих стёклах красуются цветные рекламные постеры: «Тракторы, куриные ножки и горох — ничего общего? Но мы всё равно ВМЕСТЕ. Заходи!»

Мне холодно, нос уже замёрз, пальцы прячутся в рукавах, но внутри тепло. Хорошо. Спокойно. Разлита приятная усталость насыщенного рабочего дня. Такое чувство бывает, когда всё получилось и уже ничего ни от кого не нужно.

И вдруг где-то далеко, над крышами домов, медленно проплывает огромный зелёный воздушный шар. Или нечто, похожее на воздушный шар. Почему-то в форме рыбы с фонарём на носу, типа как удильщики… Никого вокруг это не удивляет. Меня тоже. НЛО — что тут такого?.. Он лениво качает хвостом и исчезает за снежной дымкой, будто так и должно быть.

У стены, между магазином и мусорными баками, стоит домик. Кривой домик из деревянных красных досок, сбитых кое-как. Кто-то заботливый сколотил его на скорую руку, чтобы укрыть от ветра, прижал кирпичом, а на крыше уже лежит пушистая снежная шапка. Из трубы, которой никогда не было, почему-то идёт тоненький дымок. Нормально. Всё по плану.

А в домике сидит котёнок. Чёрный, тощий, лопоухий, как маленький лисёнок.,. Огромные жёлтые глаза светятся двумя фонариками. Он дрожит так мелко, будто сейчас рассыплется на отдельные шерстинки, но всё равно смотрит не испуганно, а терпеливо. Словно давно меня ждёт и знает, что я обязательно приду.

И я во сне точно знаю, что делать. Не думаю ни секунды. Достаю из сумки пакетик — кошачье желе в мягкой упаковке, из тех, что продаются возле кассы, — надрываю уголок пальцами по линии, выдавливаю содержимое в пластиковую ёмкость. Котёнок сначала осторожно принюхивается, потом утыкается мордочкой и принимается есть так жадно, будто не ел несколько дней. Смешно чавкает, урчит с набитым ртом и время от времени поднимает на меня глаза, словно боится, что еда сейчас исчезнет.

Пока он ест, я разматываю с шеи шарф. Свой шарф, любимый. Мягкий, тёплый, едва пахнущий какими-то сладкими духами. Буквально чуть-чуть. Аккуратно стелю его в коробку, поправляю уголки, чтобы котёнку было теплее. Потом зачем-то стряхиваю снег с крыши домика ладонью. Хотя снег тут же ложится обратно. И это тоже кажется совершенно естественным.

Я что-то говорю ему. Совсем тихо. Какие-то ласковые, смешные слова, которые никогда не сказала бы никому наяву. Кажется, обещаю, что теперь всё будет хорошо. Или прошу дождаться меня завтра. Или просто называю его хорошим котёнком.

Котёнок вдруг перестал есть, подошёл ко мне ближе и ткнулся холодным носом в ладонь. А потом совершенно по-человечески посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было столько спокойного доверия, что у меня защемило где-то под рёбрами. И внезапно он молвил тонким голоском:

— Ты вспомнишь. Совсем скоро.

И сделал кусь…

И в голове заиграла песня My December от Linkin Park, запел голос Честера…

Я проснулась с мокрым лбом и колотящимся сердцем — бух, бух, бух! Несколько секунд ещё чувствовала на пальцах мягкую шерсть и холодный снег, будто они перекочевали из сна вслед за мной сюда, в очень даже реальный мир. И тот запах.,. Тоже.

Но палата была прежней. Белый потолок. Тихий свет. Монитор молчал — его уже сняли, дело шло на поправку, и меня больше не сторожили провода.

Котёнок. Маленький, милый и пушистый. Его выразительные глаза ещё долго стояли передо мной, удивительно настоящие, будто где-то внутри моей головы этот маленький чёрный зверёк упрямо не соглашался становиться просто сном…