Артём

Я тормознул такси и поехал в большой цветочный магазин в центре. Там девушки-флористы собирали букеты по-человечески, выбор был заметно богаче, чем в мелких ларьках у остановок. Внутри пахло свежей зеленью, влажными стеблями и чем-то едва уловимо весенним.,. Людей почти не было, только тихо шелестела упаковочная бумага да негромко играло радио, что-то знакомое, мелодичное, кстати… Кайли Миноуг, что ли…

Я долго стоял, рассматривая цветы и откровенно тупил. Розы — пошло в данных обстоятельствах. Будто ухаживаю, будто вкладываю в букет романтический подтекст. Хризантемы — слишком уж напоминали про похороны, нет. Лилии пахнут так, что половина больницы задохнётся, тоже мимо. Антуриум? Орхидея фаленопсис? Отлично, но не для этого случая вообще. Взгляд зацепился за герберы. Белые, крупные и спокойные. Без лишнего пафоса, без намёков, просто красивые живые цветы с умеренным подтекстом.

— Соберите вот этих, — сказал я флористке. — Штук семь. И зелени немного, чтоб не голо. Только без всякой «мишуры », блёсток. Ближе к строгому, но тёплому формату.

Она понимающе кивнула, ловко защёлкала ножницами, подравнивая стебли. Несколько минут её руки двигались быстро и уверенно, словно она давно привыкла угадывать настроение человека по одной-двум фразам. Букет вышел светлый, живой, без грамма романтической пошлятины. Именно такой, какой я и хотел.

— Записку приложить хотите? — спросила девушка, доставая небольшую карточку.

Я на секунду задумался.

— Хочу. Напишите: «Скорейшего выздоровления ». И всё. Без подписи.

Она чуть удивлённо вскинула бровь, будто ожидала увидеть хотя бы имя, но ничего не сказала и аккуратно вывела несколько слов красивым почерком.

Я оплатил букет и доставку, продиктовал больницу, отделение, объяснил, куда и на чьё имя. Потом ещё раз переспросил, точно ли курьер передаст цветы именно в палату, а не оставит где-нибудь на посту. Оставил денег добротно, с запасом, чтобы хватило на шоколадку нужной медсестре, чтобы букет точно доехал до адресата и не осел в неправильных руках.

И вот тут, стоя у прилавка с чеком в руке, я вдруг отчётливо понял, до чего сумбурно выгляжу со стороны.

Романтики тут не было ни на грамм. Даже близко. Да, но.,.

Я ведь эту Вершинину в жизни даже не видел. Понятия не имел, как она выглядит: блондинка или брюнетка, высокая или маленькая, молодая по паспорту или уже потрёпанная чужой прежней жизнью, как я сам. Фотографий её в сети не водилось — лицом она не светила. Для меня она была строчкой в контактах её портала и голосом, который звучал как-то в телефонной трубке. Абстракция. Имя без лица. Человек, существующий где-то по ту сторону экрана.

И всё равно я зачем-то отправлял ей цветы.

Порыв души, если называть вещи своими именами. Простой человеческий порыв, каких я себе в этой жизни позволял до обидного мало. Всё время куда-то бежал, что-то просчитывал, выстраивал комбинации, искал выгоду, оценивал риски. Даже хорошие поступки нередко пытался оправдать здравым смыслом. А здесь никакой логики не было.

Есть в ней что-то родственное мне. Единственное на весь этот мир. Не в характере, не в привычках — глубже. Какая-то общая трещина в судьбе, которую невозможно объяснить словами. И это родственное сейчас оказалось в беде.

Захотелось сделать хоть что-то. Пусть маленькое… Пусть в каком-то смысле не очень полезное.

Она никогда не узнает, от кого у неё появился этот букет гербер. Успеет очнуться, пока цветы ещё свежие, — увидит. Удивится. Поразмышляет, кто бы это мог быть. Может, даже переберёт в памяти знакомых.,. Хотя бы на несколько минут отвлечётся от больничной палаты, капельниц и бесконечной тревоги. Иногда и этого достаточно, чтобы выздоравливать поскорее.

А не успеет… Ну, буду считать, что вложил в эти семь стеблей и немного зелени каплю доброй, лечебной энергетики. Пусть вся эта эзотерическая чушь, в которую я никогда не верил, хотя бы раз окажется не такой уж чушью. Если человеку от этого станет хоть на один процент легче — значит, мои услия были потрачены не зря.

Я вышел из магазина на весеннюю слякоть. Серое небо нависало низко, по асфальту текли мутные ручьи, машины лениво шуршали колёсами по мокрой каше. Подняв воротник, я зашагал к такси, стоявшему у обочины.

По дороге поймал себя на кривой усмешке. Айтишник, стратег, человек, привыкший просчитывать события на несколько ходов вперёд, покоритель финансовых рынков будущего, а ведёт себя как школьник, который тайком подкинул цветы под дверь и теперь надеется, что никто не догадается, чьих это рук дело.

Хех.,.

Ну и ладно. Правда в том, что тут реально никто не догадается!

Иногда нужно делать вещи, которые не раскладываются на выгоду, проценты и расчёт. Не всё в жизни обязано приносить прибыль. Не всё вертится вокруг денег…

А может, дело было и во мне самом. За год я оброс делами, деньгами, людьми вокруг, а внутри всё равно сидела холодная ясность: по-настоящему меня тут не знает никто. Лена любит (да, как мне кажется — любит ) Артёма Дорохова, студента с внезапно прорезавшимися мозгами. Кит уважает работодателя, который платит вовремя. Клиенты ценят надёжного и ответственного мастера. А человека, который прожил сорок с лишним лет в другом мире, со своим багажом опыта, со своими взлётами и падениями, не видит ни одна живая душа. Кроме, может статься, женщины с травмированной головой, которую я в глаза не видел. Вот за это тонкое безумное родство я и выложил сумму денег не жалея за букет.

* * *

Была ещё одна мыслишка, но не импульсивная, как в случае с Мариной Вершининой давно скребущаяся в затылке, которую я всё откладывал на потом. И вот, кажется, дозрел.

Права. Водительское удостоверение.

Всю новую жизнь я передвигался либо на своих двоих, либо на такси. Оно и понятно: сначала нищий студент, потом человек, которому не с руки светить деньгами, потом просто некогда. Такси в Тюмени две тысячи шестого стоило смешных денег, водители знали город лучше любого навигатора, которого тут пока и в помине не было. Глянцевые складные бума.жные карты у каждого в бардачке… ммм, этот запах… романтика… Удобно, дёшево, голова свободна для работы в дороге.

Но что-то во мне сопротивлялось этому раскладу. Не то, чтобы прямо сопротивлялось, но хотелось самому этих ощущений… В прошлой жизни я за рулём провёл много лет. Машина была продолжением рук, я чувствовал её кожей, парковался в щель по зеркалам не глядя, бывало, что и ехал зимником на Севере в метель, когда фары упирались в белую стену. Однажды по делам я ехал с глубин одного региона в глубины другого, непрерывно двадцать четыре часа за рулём с перерывами на перекусить и туалет. Так делать категорически нельзя, но опыт такой был… в году две тысячи двенадцатом той, моей прошлой, жизни. А тут просто сижу пассажиром, как барин.

Да, так тоже можно и я не собираюсь от этого полностью отказываться, но хотелось и самому!

Хватит это терпеть! Пора это исправлять. Молодое тело, свободные деньги, растущий бизнес — самое время сесть за руль уже официально, по местным бумагам. И не за случайную баранку, а за руль McLaren!

Ну да, ну да… с моими текущими накоплениями у меня только и хватит, что на руль от McLaren…

Записался в частную автошколу.

И вот тут началось самое смешное.

Группа подобралась по большей части зелёная, вчерашние школьники, восемнадцатилетние пацаны и пара девчонок. Было ещё несколько человек примерно до тридцати. Я среди них всех — двадцатитрёхлетний по паспорту, но в два раза более мудрёный жизненным опытом внутри черепа — сидел за партой и старательно лепил из себя новичка. Ох, как это было непросто… Я как бы не был специалистом по мимикрии.

Теорию читал усатый дядька-инструктор, монотонно, по бумажке из учебника, который, казалось, отставал от жизни даже по меркам две тысячи шестого. Я слушал про знаки и разметку, про всякое «уступи дорогу », кивал и делал вид, что впервые об этом слышу. Пару раз чуть не «спалился»:: то влез с уточнением про регулировщика, которое студенту знать неоткуда, то поправил соседа по парте в задачке на перекрёстке слишком уж уверенно. Ловил себя за язык, изображал, будто ' где-то читал' и «батя что-то такое говорил в перерывах между подзатыльниками за двойки ещё в старшей школе ».

Один пацан — Данила, худой, с наушниками от плеера на шее — прицепился ко мне на перекуре во дворе автошколы. Я не курю и не курил, просто свежим воздухом дышал. А он курил. Примостился рядом. Видимо, после того как я неоднократно блистал своими знаниями по правилам дорожного движения на занятии, решил, что я шарю, уже где-то раньше ездил. Спросил, откуда так правила знаю и есть ли опыт. Я пожал плечами, сказал, что отец иногда учил и давал порулить по просёлкам, вот кое-что и осталось в голове. Данила сразу оживился. Рассказал, что его батя начал учить его ещё лет с пятнадцати на полигоне, а потом понемногу выпускал кататься по пустым дорогам за городом. Я понимающе кивнул, поддакнул парой похожих историй, и дальше разговор уже сам покатился: кто на чём мечтает ездить, что из себя должен представлять нормальный инструктор, про машины разные поговорили (тут я особенно старался не забывать, что мы в две тысячи шестом). Кстати, про машину мечты свою я сказал Нива 4×4 2131, чтобы не привлекать к себе внимания. Он мечтал ездить на Toyota Corona, что «бочка», и поновее годом выпуска. Короче, обычная болтовня двух пацанов на перекуре…

Марина

В мою палату вошли трое…

Первой была молодая девушка. Быстрая, с растрёпанными волосами, свитер надет наизнанку швами наружу, глаза красные… как при недосыпе. За ней — женщина средних лет, с шалью на шее, губы поджаты, в руках комкает мокрый платок. И следом, опираясь на руку той, что помоложе, — старушка. Обычная такая старушка, в вязаной кофте, лицо в частой сеточке морщин. Правда, ощущалась какая-то прыть в её взгляде.

Они обступили кровать с трёх сторон, наклонились ко мне, и полилось — вполголоса, наперебой, глотая слёзы. Словно они пришли на похороны, а не в палату к вполне живому человеку.

— Доченька… — женщина прижала мокрый комок к губам. — Слава богу, слава богу, ты пришла в себя. Я ж каждый день молилась, за здравие сорокоуст заказала, каждый день свечу ставила и всё просила Господа тебя вернуть…

— Внученька, — бабулька взяла мою руку, свободную от прищепки, и накрыла её сухой лёгкой ладошкой. — А я знала! Знала, что ты у меня крепкая, выкарабкаешься. Ни капли не сомневалась. Ты ж у нас кремень, вся в отца да мать.

— Маринка, слушай, родная, — девушка со свитером наизнанку ухватилась за одеяло у моего плеча и зачастила горячим шёпотом. — Ты главное не переживай ни о чём, слышишь меня? По работе всё нормально, я всё держу, вообще всё под контролем. Сайт пашет, форум пашет, реклама работает, я стараюсь следить за всем, новости публикуются — мне даже Светка в этом помогает посильно. Представляешь? Будущая журналистка, ей это интересно. Процесс не проседает. Кстати, звонили некоторые рекламодатели и коллеги по цеху, интересовались как ты, желали скорейшего выздоровления. Потом детальнее всё расскажу. Тут даже тебе кто-то отправил герберы белые, вон те. Только не могу сказать, кто именно. Погоди…

Она принесла записку, которая лежала рядом с банкой с цветами.

— Тут просто написано «Скорейшего выздоровления ». Какой-то добрый человек… В общем, ты только поправляйся давай, а там разберёмся по мелочам вместе позже. Я хоть и в дикой запаре, но справляюсь, честно тебе говорю…

Голоса накладывались один на другой — тёплые, сбивчивые, дрожащие от невыплаканных слёз. Три женщины, которые явно дежурили здесь не первый день, извелись за меня до серых теней под глазами. Девушка старалась держаться бодро, даже улыбнуться пыталась, но не выдержала и всё равно расплакалась. От этого глаза у неё стали ещё краснее, а слова начали путаться.

Всё в этой сцене было правильно. Именно так и должны выглядеть люди у койки того, кого они едва не потеряли. Столько тревоги, бессонных ночей, надежды, которая вот-вот готова сорваться в отчаяние. Ведь я была в коме целых две недели, как сказал врач. Всё было настоящим. Настолько настоящим, что почти ощущалось в воздухе.

Я смотрела на них и должна была растаять. Должна была почувствовать облегчение, благодарность, боль, желание протянуть свою обессилившую руку, успокоить их, сказать хоть что-нибудь.

Но внутри была только тишина.

Не холод. Не индифферентность. Не страх. Не растерянность.

Пустота.

Словно все их слова, взгляды и слёзы разбивались о невидимую стеклянную стену, не доходя до меня. Я видела каждую дрожащую улыбку, каждую слезу, слышала каждую интонацию, понимала, насколько они искренни, — и всё это почему-то проходило мимо.

Я смотрела на них снизу вверх и ничего близкого, тёплого, родственного во мне не дрогнуло.

Совсем.

Снова возникли какие-то помехи. Тот же рваный мигающий шум, что съедал непонятные для меня надписи дополненной реальности над головами. Слой дёргался и расползался кашей. Вот эти все интерактивные приколы, добивая меня окончательно, начали полыхать над всеми тремя разом.

На этот раз их чёткость стала проявляться лучше и лучше с каждым пульсирующим мерцанием. Кроваво-красные надписи, налитые, плотные, ясным жёстким шрифто. Тут они резко вспыхнули над каждой головой и задёргались синхронно, будто кто-то дёрнул один рубильник на всех.

[Угроза: высочайшая]

Над женщиной средних лет.

[Угроза: высочайшая]

Над старушкой с сухой ладошкой.

[Угроза: высочайшая]

Над девушкой, которая держала мою работу.

Одно и то же. Ярко мерцало и заливало палату красным по краю зрения. Вкус во рту сделался металлическим, резким, будто я лизнула клемму. В затылке рвануло так, что я едва не взвыла. Кардиомонитор справа сорвался с ровного шага на частую панику — пи-пи-пи-пи, — я почувствовала, как у меня начало подниматься давление, медсестра тут же оказалась рядом, положила руку мне на плечо, зашептала что-то успокаивающее, но я её почти не слышала.

Мозг мой задавал вопросы и требовал ответов. Я так и не знала, что означает эта дополненная реальность, может я вообще была подопытным биороботом секретных служб? Но эти надписи — они как-то характеризуют окружающих людей в ментальном и эмоциональном смысле. Хмм… Я предположила, что раз оно есть, то, наверное, это имело какой-то смысл. Наверное. Отсюда и буду плясать. Стала перебирать варианты быстро, как тасуют колоду.

Вариант первый: у меня в голове всё перемкнуло от травмы и я не могу доверять ни единой надписи. Всё это бред воспалённого воображения. Тогда передо мной действительно мать, бабушка, подруга, а я — контуженная пациентка больницы, которая сейчас разобьёт им сердце.

Вариант второй, от которого по коже поползло холодное: вот эти подсказки исправны. И тогда эти трое, воркующие надо мной «доченька» и «внученька», — угроза. Настоящая, кроваво-красная. Не то, чем кажется. Например… Те или тот, кто меня атаковал, был не в одиночку, и вот их агенты, посыльные, засланные казачки, у койки, с мокрыми платками, слезами, соплями, про сорокоуст за здравие заливают, пробрались туда, куда чужого не пустят, — к постели свидетеля, который только открыл глаза.

А проверить, какой из двух вариантов настоящий, мне нечем.

Я лежала беспомощная, с трубками в носу и прищепкой на пальце, между тремя красными метками и одной уставшей медсестрой, которая ни черта не видела того, что видела я. И у меня не было ни единого способа понять, кому из них можно верить.

Звучит, как бред? Ну вот таким бредом мне всё это и казалось, по правде говоря. И в этом бреду я пыталась отыскать хоть зёрнышко истины…

Блин…

Разумный человек в моём положении, должно быть, сыграл бы своего. Кивнул бы и дал им поверить, что всё узнал, — а сам тем временем присмотрелся бы и собрал зацепки.

Но тело меня не слушалось, а в травмированной голове всё смешалось. Играть тонко я сейчас не могла при всём желании. У меня бы это не получилось правдоподобно. Начиная с того, что чувствовалась слабость в лицевых мышцах. А это мимика…

Женщина средних лет гладила меня по руке и что-то шептала про домашний бульончик, который сварит и принесёт, как только меня переведут в обычную палату. Старушка утирала кулаком глаза. Девчонка со свитером наизнанку заглядывала мне в лицо и ждала — ждала, что я проявлю признаки осознанного узнавания, улыбнусь, выдохну, скажу «свои».

Но, видимо, весь мой вид говорит о том, что я не понимаю, что здесь происходит.

Я смотрела на них по очереди, на три красные пульсирующие метки, на три зарёванных лица, которые не отзывались во мне ни единой ниточкой. Все мои усилия по тому, чтобы вызвать какие-то воспоминания, оказались тщетны.

Сухой одеревеневший язык наконец шевельнулся.

Я разлепила губы и хрипло, едва слышно, но так, что услышали все, спросила:

— А вы кто? По вашим словам я примерно догадываюсь о ваших ролях. Но я вас не узнаю… Ни одну из вас…