Марина

Пи… пи… пи…

Я вроде поняла.

Кардиомонитор. Мозг, вязкий и неповоротливый, выудил это слово из глубины и положил передо мной. Значит, я лежу. И ко мне что-то подключено.

Указательный палец на правой руке сдавливало. Легонько, но настойчиво, словно нацепили бельевую прищепку и не сняли. Я скосила глаза, насколько получилось, — головой шевелить не выходило совсем, шею будто залили бетоном. На пальце сидела пластиковая штука с красноватым огоньком внутри. Пульсоксиметр. Ещё одно слово само по себе выплыло откуда-то и легло рядом с первым.

Так.,. Спокойно. Соберись.

Я попробовала осмотреться одними глазами. Обзор был убогий — узкая полоса того, что попадало в поле зрения, если не крутить головой. Потолок белый, с квадратными панелями. Свет приглушили, кто-то милосердно притушил лампы, и всё равно от него слезились глаза и хотелось спрятаться под кожу. Слева тянулась стойка на колёсиках, с неё свисал прозрачный пакет, от пакета шла трубка, трубка ныряла мне в сгиб локтя и там пряталась под пластырем. Капельница…

Под носом что-то мягко поддувало. Две тонкие трубочки заходили в ноздри, от них тянуло сухим прохладным воздухом. Кислород, сообразила я. Носовые как их там… вкладки… нет… резиночки… нет… ааа.,. канюли. Так это вроде называется.

Кровать подо мной вела себя странно. Жёсткая и при этом живая — матрас под спиной чуть заметно перекатывался и менял под лопатками давление, шурша ячейками. Противопролежневый. Такие подкладывают тем, кто лежит долго и сам не переворачивается.

Долго. Слово мне не понравилось. Я тут долго?

Я пыталась собрать эту мозаику по кусочку, медленно, как складывают пазл негнущимися с мороза пальцами. Видимо, больница. Отдельная палата, судя по тишине и отсутствию соседних коек в поле зрения. То ли платная, то ли особый случай? Реанимация или что-то сразу после неё? Повязка на голове определённо была, я чувствовала её тугой обхват, но увидеть не могла, а поднять руку и пощупать пока не рискнула.

В углу, на белой тумбочке, стояла банка. Обычная трёхлитровая стеклянная банка из-под каких-нибудь солёных помидоров, приспособленная под вазу, и в ней торчал букет. Белые герберы, штук… эмм… раз, два, три.,. семь. Семь штук, вроде. Зелень. Кто-то принёс их, судя по свежести, недавно. И, видимо, кто-то своевременно менял воду. Ромашки-переростки на длинных ножках смотрели на меня бодро и глупо.

Кто ты, добрый человек с герберами? Хмм…

Я попробовала пошевелить пальцами на ногах. Пошевелились, все десять, где-то далеко, на другом конце длинного и плохо освещённого коридора моего тела. Уже неплохо. Значит, ниже головы всё на месте, спина держит, ноги слушаются команды. Голову проверять я побоялась — там, судя по «обручу » и толчкам, работало не всё и не так.

Больница. Ладно… Но, сколько я тут? Вопрос буравил сильнее боли. Противопролежневый матрас, катетеры, капельница на автомате — это не «полежала пару часиков после ушиба мизинца о тумбочку и пошла домой ». Это дни, может, неделя, а может, и месяцы. Целый кусок выпал из жизни, каким бы он ни был по продолжительности.

Я прикрыла глаза и попробовала понять. Разложить по полочкам. Получалось не очень, совсем не очень.

От напряжения писк сбоку участился. Пи-пи-пи, дробнее, тревожнее. Сердце отзывалось на панику раньше, чем я успевала её осознать, и монитор честно сдавал меня с потрохами.

Я попробовала выровнять дыхание. Что-то помнилось про то, чтобы дышать по счёту, когда всё летело под откос, и эта техника перекочевала сюда, в эти обстоятельства. Медленный вдох на четыре счёта, ещё более медленный выдох на шесть. На третьем круге стук в груди чуть осел, писк справа замедлился до прежнего терпеливого шага. Молодец, я справилась вроде.

В палату кто-то влетел. Быстрые мягкие шаги, шорох ткани.

— Ох, — голос женский, негромкий, тёплый. — Вы наконец пришли в себя.

Надо мной склонилось лицо. Молодая женщина в голубоватой форме, волосы убраны под шапочку, глаза уставшие, но живые. Медсестра. Она наклонилась ближе, и над её головой вспыхнуло.

Что-то вспыхнуло криво. Всё дёргалось. Ничего не понимала. Ореол мигал грязноватым золотом, по краю бежали помехи, будто телевизор ловил слабый сигнал через антенну на скрутках. Надпись собиралась и рассыпалась. Я успела выхватить обрывок — [Обле… ] — и он расплылся, растёкся световой кашей.

Облепиховые свечи? Облетелый? Что это вообще такое? На мне сейчас очки Брина? Вроде нет…

Слабая горчинка железа под языком, в виске стрельнуло так, что я снова зажмурилась.

— Так, спокойно, спокойно, — медсестра положила прохладную ладонь мне на предплечье. — Не двигайтесь резко. Не напрягайтесь. Я рядом. Слышите меня?

Я моргнула. На большее решимости не хватило.

— Хорошо, — она заглянула мне в глаза по очереди, всматривалась. — Откройте глазки пошире, если можете. Вот так.

Женщина на мгновение посветила маленьким фонариком мне в глаза. Я невольно зажмурилась. Голова будто взорвалась новой волной боли.

— Хорошая реакция. Теперь моя рука. Чувствуете? Сожмите. Как получится, не старайтесь чрезмерно.

Я сжала. Пальцы послушались вяло, будто чужие, но сжали. Она удовлетворённо кивнула.

— Отлично. А как вас зовут? Можете сказать?

Я промолчала, глядя на неё…

Медсестра подождала пару секунд.

— Какой сейчас год?

Я снова промолчала.

Она снова подождала несколько секунд.

— Хорошо. Не переживайте. Пока пытайтесь прийти в себя. Главное, что вы в сознании, есть реакции, — она выпрямилась, ещё раз глянула на монитор, на цифры, которые мне отсюда не были видны, и шагнула к двери. Сейчас я позову врача.

Она вышла в коридор, отбежала. Потом я снова услышала её голос, она с кем-то остановилась на обратном пути возле двери с той стороны и говорила вполголоса, быстро и по делу: «Доктор, в общем, пациентка пришла в сознание. Контакт есть, взгляд фиксирует, на команды реагирует, речь пока отсутствует. Зрачки равные, фотореакция сохранена…» — дальше слова смазались в профессиональную скороговорку.

Речи пока нет. Ну да. Нет её.

Я лежала и приходила в тихое бешенство от собственной беспомощности. Овощ на функциональной кровати, с прищепкой на пальце и трубками в носу, и единственное, что я могу, — сжимать чужую руку по команде. Для радости причин нет.

Через минуту вернулась медсестра, а с ней — мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, в голубом костюме, эмм… ну, таком, хирургическом. Короткая щетина, взгляд собранный и цепкий. Из тех, кто спит по четыре часа и держит в голове десяток чужих жизней разом. Врач. Медсестра держалась на полшага позади и чуть сбоку, явно уступая ему главную роль.

— Ну, здравствуйте. — Он подтянул к кровати стул и сел так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. — Меня Сергей Владимирович зовут. Я вас тут выхаживаю. Давайте познакомимся поближе.

Над ним тоже вспухло. И тоже поехало вкривь да вкось — жёлто-зелёный ореол с рваным контуром, помехи гуще прежних, а надпись [Скеп……рофесс… ] мигнула дважды и лопнула, оставив после себя мутный след и звон в затылке. Я поморщилась. Каждая попытка прочесть кого-то отдавала иглой под темя. Непонятная доп… доп… дополнительная реальность, блин.

— Голова болит? — сразу уловил он мою гримасу. — Понимаю. Это на какое-то время, надеюсь, ненадолго, потерпите. Сейчас посмотрим, что там у нас с головой снаружи, а вы мне помогайте по чуть-чуть.

Он работал спокойно и умело. Сначала пощупал мою голову внешне, я наконец-то убедилась, что её так сдавливало — моя голова была обёрнута бинтами. Мумия… И врач проверил, не кровоточит ли что. Судя по его реакции, бинт был чист. Слегка понажимал пальцами, я цыкнула от болевых ощущений, он перестал. Попросил проследить глазами за его пальцем — я вела взглядом, палец плыл вправо, влево, вверх, вниз, и от каждого движения к горлу подкатывала тошнота. Потом велел показать зубы, крепко зажмуриться и не давать ему открыть мне веки. После этого попросил улыбнуться. Пощупал силу в руках, дал сжать два своих пальца по очереди, пощекотал что-то у меня на стопах под одеялом, спросил, чувствую ли. Я кивала головой в ответ, всё выполняла молча, без единого слова.

— А теперь простые вопросы, вы только кивните или головой мотните, говорить не заставляю, — сказал он, доставая из кармана халата фонарик, проверив и реакцию зрачков. — Год сейчас какой, помните?

Я помотала слегка головой.

— Где находитесь, понимаете?

Я кивнула и легонько пожала плечами при этом. Так как было очевидно, что я не в Шарм-эль-Шейхе, а мужчина — не египетский аниматор Мустафа. Но понимание было максимально общее — больница.

— В какой стране вы сейчас находитесь? Знаете наверняка?

Я помотала головой.

— Помните, что с вами произошло?

Помотала головой.

— Сколько вам лет?

Я задумалась на пару секунд и помотала головой.

— Как вас зовут, знаете?

Я напряглась… Смотрела ему в глаза, потом как бы сквозь него. По моей щеке потекла слеза…

Мотнула головой.

— Хорошо. Вы только не переживайте. После такой травмы это бывает.

Слезы хлынули из глаз. Медсестра взяла бумажную салфетку, подошла ко мне, помогая вытереть реки грусти на моих щеках. Тем временем доктор продолжил спокойный разговор со мной. Или, если точнее, монолог.

— Я вам сообщу основные ориентиры, чтобы вам было проще начать адаптироваться. Вас зовут Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Сейчас вы находитесь во второй областной больнице Тюмени. Сейчас две тысячи шестой год, март. Две недели назад вы получили тяжёлую травму головы. Всё это время вы были в коме. Сейчас вы пришли в сознание.

Я вроде перестала плакать, но на душе от этого легче не стало.

— И, да… Марина, вы с речью пока не торопитесь, — спокойно сказал Сергей Владимирович, акцентировав внимание на том, что я по-прежнему молчу. — После тяжёлой черепно-мозговой травмы такое бывает. Возможно, это посттравматическая афазия, а может, просто мозгу пока сложно собрать слова. Сейчас это не главное. Вы понимаете обращённую речь, выполняете команды — это очень хороший признак. Остальное может восстановиться постепенно.

Он ещё несколько минут продолжал осмотр. Снова попросил сжать его ладони, приподнять по очереди руки, пошевелить стопами, внимательно следил за реакцией зрачков, бросил взгляд на экран кардиомонитора, где ровными зелёными линиями бежали цифры пульса и давления. Затем попросил медсестру подать историю болезни. Быстро сделал несколько записей, поставил подпись и только после этого поднялся.

Уже у двери они с медсестрой негромко обменялись несколькими фразами. Акустика палаты снова оказалась на моей стороне.

— Сознание яснеет, контакт хороший. Команды выполняет. Очаговой неврологии пока не вижу, выраженной асимметрии тоже. Речь отсутствует, продолжаем наблюдать. Перевязки и назначения без изменений, контроль неврологического статуса каждые два часа. Если состояние останется стабильным, будем думать о переводе.

Медсестра коротко кивнула.

— Родственников можно пустить. Минут на десять. Без лишних эмоций, без объятий и только под присмотром.

— Поняла, Сергей Владимирович.

Над их головами я снова увидела эти дико мерцающие «Бриновские приколы», но не смогла разобрать детально: [Забота: Выс…], [Желание помочь: Искр…]. Хотя… тут и без детальности всё было понятно…

В этот момент у меня снова потекли слезы. Но не от того, что я снова что-то не вспомнила. Совсем по другой причине.

Память по-прежнему лежала где-то под толстым слоем тумана, но одна мысль вдруг всплыла совершенно отчётливо.

Он сказал — Тюмень. Областная больница. Я поняла где я нахожусь географически. И сразу за этим пришло ещё одно знание. Не воспоминание даже… скорее понимание, которое всегда было частью меня.

Они ведь сейчас меня буквально вытаскивают с того света.

Этот врач, профессионально выполняющий свою работу. Медсестра, которая каждые сколько-то минут подходила проверить показатели, поправить капельницу, перевернуть меня, в дополнение к функциям матраса, чтобы не появились пролежни, осторожно обтирала тёплой водой беспомощное тело… расчёсывала волосы, меняла постельное бельё… опорожняла мочеприёмник, ухаживала за всем тем, о чём здоровый человек вообще никогда не задумывается. И как пришла в себя — она сразу прибежала, чтобы понять, как я себя чувствую. Люди, которых я вижу первый раз в жизни, но которые уже две недели делают всё возможное, чтобы одна незнакомая девушка однажды снова открыла глаза и продолжила вести свою обычную жизнь, насколько это возможно…

Они кружат надо мной, как пчелки. Еще эта дополненная реальность, с подсказками о происходящем, будь она неладна.

И ведь их труд, настолько недооценен… У них такие крошечные зарплаты с учётом того, какую титаническую работу они делают, сколько дежурят, как работают сутками, а потом снова выходят на смену. Сколько человеческих жизней проходит через их руки. В сравнении с так называемым «трудом» тех чинуш, которые позаботились о своих огромных зарплатах в первую очередь, деля бюджеты, рисуя красивые отчёты, споря о процентах и эффективности, и в итоге бросая подачки на оплату труда для врачей. В рассуждениях чинуш всё просто и без заморочек: «Не, ну а чё, они ж дали клятву Гиппократа, вот и пусть следуют клятве, призванию, а не финансовому благосостоянию».

Паразиты… Почему-то именно эта мысль ударила сильнее собственной боли. От несправедливости внутри всё сжалось. Сердце забилось быстрее. Кардиомонитор тут же ответил тревожным частым писком.

Они оба мгновенно обернулись.

— Марина… Марина, спокойно, — мягко сказал врач, с искренней улыбкой, возвращаясь к моей кровати. — Не волнуйтесь. Сейчас вам нельзя переживать. С вами произошла неприятность, но мы здесь как раз для того, чтобы помочь вам восстановиться. Что бы вас ни тяготило в эту минуту, отпустите, доверьтесь современной медицине. Вы в надежных руках.

Медсестра осторожно коснулась моей руки.

— Да, всё хорошо. Вы в безопасности. Мы рядом.

Я несколько раз медленно вдохнула.

Писк монитора постепенно стал реже.

Слёзы всё ещё катились по щекам, но зелёная линия на экране наконец снова пошла ровно.

Они снова отошли в сторону.

— И вот ещё, — врач понизил голос почти до нуля, но я вытянула и это. — Следователю я звонить пока повременю, пожалуй. Пусть девушка сначала заговорит. Толку от свидетеля, который молчит, ему сейчас ноль, не по картинкам и кивкам же у неё показания брать. А трясти её в таком состоянии я не позволю. Ей может от этого только хуже стать.

Следователь.

Вот, значит, как. Дело завели, и оно живое, раз следователь ждёт, когда я открою рот. Видимо, я тут оказалась не от того, что мне горшочек с цветком упал на голову с верхней полки. Видимо, меня ударили, целенаправленно, и кто-то в погонах теперь хочет услышать от меня, кто именно. Осталось только вспомнить. Вспомнить всё…

Медсестра кивнула врачу, тот вышел и ушёл, а она выглянула в коридор и обратилась к кому-то там.

— Она пришла в себя, вы можете пройти. — Голос её стал ещё мягче, будто она стелила его перед порогом, как половичок. — Только очень тихо, пожалуйста. Ей нельзя волноваться, ни в коем случае. И она пока не может говорить. Спокойно, без слёз, без набрасываний с обниманиями коротко. Договорились?

За дверью зашуршало, задвигалось, кто-то шёпотом шикнул на кого-то. Заскрипели ножки стула по кафелю, звякнула чья-то сумка о пол, вроде как. Как мне показалось.

Я лежала и ждала. Сейчас войдут люди, которых попросили не делать ничего, чтобы я волновалась, и я, по идее, должна была почувствовать облегчение. Страшновато…

Медсестра снова подошла к кровати, нажала несколько кнопок на закреплённом сбоку пульте, и матрас подо мной негромко загудел. Примерно по звуку, как довольное мурчание гепарда. Спинка кровати медленно приподнялась, переводя меня в полусидячее положение. Она поправила подушку, расправила одеяло, придвинула к кровати ещё два стула рядом с тем, на котором совсем недавно сидел врач. Убедилась, что мне удобно, тихо отошла в сторонку, оставаясь поблизости.

Что-то внутри уже подобралось и встало на цыпочки. Организм чуял неладное раньше рассудка, и монитор справа снова начал частить, выдавая мою тревогу тонким писком.

И в палату вошли трое…