Артём

— Аркадий Валентинович через три-четыре года будет думать о публичном размещении. IPO. Не сегодня, разумеется. Но окно открылось, вы же видите, что происходит.

Я видел, что происходит. Весь месяц из каждого утюга шло народное размещение «Роснефти». Заявки принимали в сберкассах, реклама висела на остановках, цену определили четырнадцатого июля, торги начались девятнадцатого. Буквально несколько дней назад.

— Почти десять с половиной миллиардов долларов собрали, — сказал Тарханов. — Около ста пятидесяти тысяч обычных людей пришли и купили акции. Такого в этой стране ещё не было. Я не обещаю вам биржу, Артём Сергеевич. Я говорю лишь о том, что через несколько лет это будет разговор, в котором вы либо участвуете, либо нет.

Я слушал его и думал про эти сто пятьдесят тысяч человек.

Я слишком хорошо знал, чем закончится для большинства из них эта история. Многие будут хранить свои бумаги десять лет, пятнадцать, двадцать. Кто-то оставит их детям. Формально они даже что-то заработают — будут дивиденды, будут периоды роста. Но если честно вычесть инфляцию, сравнить доходность с другими возможностями и посчитать стоимость времени, никакой сказки там не окажется.

Тарханов произносил слово «IPO» так, как в этом городе обычно произносили слова «квартира в центре». С уважением. С лёгким благоговением. И самое неприятное заключалось в том, что он не играл и не пытался меня заворожить красивыми терминами.

Он действительно верил в то, о чём говорил. Я это чувствовал. Хмм…

Я машинально потянулся за чашкой, но она уже была пустой.

До конца месяца, как оказалось. У человека был вполне конкретный дедлайн. Ему нужно было положить на стол Мезенцеву подписанные документы не позднее тридцать первого июля. А до этой даты оставались считанные дни.

То есть торопился сейчас вовсе не я.

— Красиво, — сказал я. — Правда красиво. А теперь, если позволите, несколько мелочей. Совсем скучных.

Марина

Утро началось с того, что медсестра унесла штатив от капельницы и не принесла обратно.

Я лежала и смотрела, как за окном раскачивается голая ветка. Апрель в Тюмени выглядел ровно так же, как февраль, только грязнее. Снег частично сходил, оставляя после себя грязь, слякоть, рыжие разводы и собачьи какашки повсюду — на газонах, на асфальте. И снег, всё ещё был. Особенно тот, который серый и затвердевший.

Алексей пописывал робко, я отвечала нехотя; работа крутилась с помощью Олеси и Светы. Иногда Олеся мне звонила, чтобы посоветоваться по наиболее чувствительным вопросам. С каждым днём ко мне память возвращалась всё больше. Мама с бабушкой, убедившись, что я стабильно иду на поправку, вернулись в Зажопинск свой, у них своих дел куча по хозяйству. Мы оставались на постоянной связи. Следователь Потапов расследовал дело.

И злость с каждым днём обуревала меня от того, что я тут, в больнице валяюсь, мой форум в дежурном формате поддерживает жизнеспособность, а Дорохов этот, блин, прохлаждается и ликует, наверняка, зная, что я в больнице! И совершенствует свой грёбаный Dornet!

Ну, ничего… Есть у меня одна мыслишка, как стереть улыбку с его мерзкого Dornet-овского лица!!!

Пора было заканчивать прохлаждаться на комфортной больничной койке и нужно срочно включаться в реальные дела.

Мысль о выписке пришла ко мне не вчера. Она вызревала с того утра, когда я поняла, что могу сама дойти до конца коридора и вернуться, останавливаясь лишь один раз. Но приходить к врачу с просьбой я не собиралась.

Просить — значит отдать решение чужому человеку. Не люблю быть в позиции просящей. Я больше года строила здесь всё с нуля не для того, чтобы отдавать решения.

Поэтому я не просила. Я подготовила предложение.

К девяти утра у меня в блокноте лежало четыре пункта, и по каждому был закрыт вопрос «а что если» — к борьбе с возражениями была готова. Оставалось найти врача.

Ивана Николаевича я перехватила в ординаторской около одиннадцати. Он оторвался от бумаг, посмотрел на меня поверх очков и сразу всё понял. Умный человек, чего уж там.

— Присаживайтесь, Марина. Раз пришли сами, значит, разговор предметный предстоит.

Я села.

— Иван Николаевич, я хочу продолжать лечиться дома, амбулаторно.

Он снял очки и положил их на стол, дужками к себе.

— Не хотите. Вернее, хотите, но вам нельзя. У вас закрытая черепно-мозговая, гематома, кома была две недели. Вы ходите сколько уже? Три с лишним недели примерно. Я вас понимаю, но нет.

Голос у него был мягкий. Он отказывал не как чиновник, он отказывал как человек, который переживал.

Я открыла блокнот.

— Можно я просто расскажу, как это будет устроено? Без уговоров.

Он чуть приподнял бровь.

— Хорошо. Давайте, поведайте.

— Первое. Ко мне трижды в неделю будет приходить невролог. Ерохина Галина Петровна, работает у вас же в больнице, она берёт частные визиты. Телефон у меня есть.

Иван Николаевич хмыкнул.

— Галина Петровна наша, значит. А она сама знает об этом?

— Конечно!

— Ну-ну. Что там дальше у вас по списку?

— Второе. Через десять дней я приезжаю к вам на контрольный приём. В любое удобное вам время. Главное — договориться заблаговременно.

— Третье?

— Третье. Я не одна. Ключи от квартиры у моей коллеги, Олеси. Она может ночевать у меня периодически на неделе. Ей это будет только в радость.

— А четвёртое?

Я закрыла блокнот.

— Четвёртое: я всё равно уйду. Через неделю, через две. Просто уйду хуже, со скандалом и без врача. Мне кажется, лучше договориться сейчас.

Пауза вышла долгая. Потом он усмехнулся.

— Вы всегда так разговариваете?

— Обычно да.

Над его головой попыталось собраться пятно. Оно вспыхнуло серо-зелёным, сложилось наполовину, и я успела выхватить обрывок.

[Сопротивл…], [«Вот же ж пациент свалился на мою гол…»]

Дальше буквы поплыли, и под темя мне вошла игла. Короткая, болючая, где-то за левым глазом. Во рту стало кисло и металлически, будто я лизнула клемму батиного аккумулятора от ЗИЛа…

Налог на любопытство. Спасибо, дрянь, очень своевременно.

Я переждала, не поменявшись в лице.

— Марина Андреевна, — сказал Иван Николаевич наконец. — Ваша Галина Петровна — отличный специалист, но она…

— Хотите, я позвоню ей сейчас? — перебила его я.

Он посмотрел на меня, потом на телефон, потом опять на меня.

— Звоните.

Я взяла аппарат, набрала номер с бумажки и через полминуты услышала сухое «слушаю».

Разговор занял три минуты. Я назвала диагноз и текущее состояние, назвала сумму, которую готова платить за визит, и спросила, устроит ли её график посещений меня — три раза в неделю. Её устроило, она подтвердила. Вернее, это не была чистая формальность того, о чём мы с ней говорили ранее. Для проформы подтвердила наш разговор наглядно в присутствии Ивана Николаевича.

А потом я сделала то, ради чего всё и затевалось.

— Галина Петровна, тут мой лечащий врач. Он мой лечащий невролог, как я вам и говорила, вы знаете друг друга, ествественно. Поговорите с ним сами, ему так будет спокойнее.

И протянула трубку Ивану Николаевичу.

Он взял её с некоторой оторопью. Разговаривали они несколько минут, и разговаривали по-своему, на языке, из которого я понимала чуть больше половины. Он спрашивал, она отвечала. Один раз он сказал: «Вот именно этого я и опасаюсь». Потом попрощался и положил трубку.

Посидел. Побарабанил пальцами по столу.

— Ловко, — сказал он. — Вот вы понимаете, Марина, что вы сейчас сделали?

— Понимаю. Я сняла с вас ответственность.

— Вы её не сняли. Вы её переложили на другого врача, на Галину Петровну, которая согласилась, потому что она человек добросовестный.

Тут он был прав, и я не стала спорить.

Иван Николаевич встал, подошёл к окну и постоял там, глядя куда-то туда же, куда утром смотрела я.

— Хорошо, Марина. Я вас выпишу.

Я выдохнула. Кажется, слишком заметно.

— Но у меня будет два условия. И они вам, скорее всего, не понравятся. Но по-другому никак.

— Какие же?

Он повернулся ко мне.

— Первое. Вы подпишете информированный отказ от дальнейшего стационарного лечения и подтвердите, что предупреждены о возможных осложнениях. Если потом окажется, что вы переоценили своё самочувствие, это уже будет ваша ответственность.

— Хорошо, — сказала я.

— Я ещё не договорил. Второе условие гораздо важнее.

Иван Николаевич вернулся к столу и снова сел.

— Первую неделю вы не останетесь дома одна. Рядом с вами постоянно должен находиться человек, которому вы доверяете. Получается, та самая Олеся, про которую вы упомянули в своём разговоре.

— Постоянно находиться рядом? Зачем? Я же не ребёнок маленький.

— Затем, что вы сами можете не заметить ухудшения. После таких черепно-мозговых травм это бывает. Человеку кажется, что всё уже прошло, а со стороны видно, что речь стала путаться, движения замедлились, взгляд поплыл. Поэтому если появятся сильная головная боль, повторная рвота, головокружение, потеря сознания, судороги, слабость в руке или ноге, проблемы с речью — этот человек немедленно вызывает скорую помощь или везёт вас обратно сюда. Без обсуждений и без ваших аргументов вроде «мне уже лучше». Понятно?

Я помолчала. С очень недовольным выражением лица.

— И ещё. Насчёт Галины Петровны — три раза в неделю, как и условились. И никакой работы по шестнадцать часов, никаких ночных бдений за компьютером, никакого геройства. Сон, прогулки, лекарства по схеме и контрольный осмотр в назначенный день. Вы уже один раз получили серьёзную травму головы. Второго такого шанса организм может и не дать.

Я сидела и смотрела на его очки, лежащие на столе. Во мне начала бурлить злость. Почему-то захотелось схватить очки эти, отломать дужки и швырнуть их ему в лицо…

И в голове в этот момент заиграл саундтрек. Тот самый. Главный к фильму Sinister.

Долгие месяцы в новой жизни я выстраивала жизнь так, чтобы решения принимала я. Я эту жизнь собрала сама, по винтику, из тела девушки-ботанички, которая до меня даже говорить громко не умела. И теперь мне предлагали, чтобы меня кто-то постоянно контролировал первую неделю словно я немощная. Моя рыжая коллега. Блин, а работать ей как?

— Я же говорил, что не понравится, — добавил Иван Николаевич.

Я молчала.

Он ждал.

Я наконец разлепила губы.

— Иван Николаевич. Давайте, чтобы не круглосуточно. А семью я не хочу этим загружать, у них своих дел по горло.

— Нет.

— Давайте хотя бы не круглосуточно. Олеся работает, у неё своя жизнь… Рада будет помочь в разумных пределах, но не в качестве собаки-поводыря ведь. Она не может неделю сидеть возле моей кровати.

— Может, — спокойно ответил Иван Николаевич. — Не возле кровати. Рядом с вами, на одной жилплощади. Это разные вещи. Я не прошу круглосуточно держать вас за руку. Я прошу не оставлять вас одну. Хотя бы первую неделю.

Я стиснула зубы. В голове уже сами собой крутились варианты решения этой проблемки…

Ладно.

Раз такая петрушка, значит, выкрутимся иначе. Олеся переберётся ко мне с хохоряшками и будет работать из моего дома с ноутбука. Да, часть её задач можно решать удалённо: тексты, редактура, созвоны. Материалы принимать от источников по электронке только. Света эту неделю посидит в редакции и возьмёт на себя офисную текучку, звонки, получение информации на бумажном носителе или типа того. А я буду на подхвате у Олеси под боком тогда. Без геройства. Без многочасовых забегов за компьютером. Неделю переживём.

Самое главное — раз Олеся будет тереться всю первую неделю под боком, нужно подумать, как грамотно провернуть операцию «Буря у Дорохова». Ей ни к чему о таком знать.

Хмм…

Мысль по поводу загрузки Олеси у меня дома мне не нравилась. Но она хотя бы была рабочей.

— Хорошо. Я согласна.

Он едва заметно кивнул.

— Вот теперь уже лучше.

Он выдвинул ящик стола, достал несколько бланков и протянул мне.

— Тогда подпишите информированный отказ. И не воспринимайте мои требования как попытку ограничить вашу свободу. Мне бы очень хотелось больше никогда не увидеть вас в этом отделении. Желательно вообще. Вы молодая девушка, вся жизнь впереди!

«Молодая девушка…» — отозвалось эхом в моём сознании…

Я расписалась. Спокойно, без дополнительного торга.

Олеся приехала во второй половине дня. Я коротко пересказала ей разговор с врачом. Она молча выслушала, потом подняла на меня свои лисьи глаза.

— То есть ближайшую неделю я официально работаю сиделкой?

— Типа того.

— И работать?

— И работать, ага. Из моего дома. Света побудет в редакции, а мы с тобой попробуем неделю плодотворно ужиться.

Олеся ещё несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно усмехнулась.

— Знаешь… учитывая, что ты недавно встала из небытия, после двух недель комы, Иван Николаевич, пожалуй, не такой уж и перестраховщик.

Я фыркнула.

— Ладно тебе, Марин! Мы все за тебя переживаем. А доктор — представь как с него спросят, если ты учудишь что-то на амбулаторке⁈

— Да, да, да…

Выписали меня через день, рано утром.

* * *

Вещи собрались в одну сумку. Больше за примерно полтора месяца у меня тут ничего и не завелось. Я расписалась в журнале на посту и отметила, что подпись вышла с первого раза, ровно как в паспорте, без дрожи на второй букве. Олеся приехала, чтобы вместе ехать в мою квартиру.

Иван Николаевич вышел проводить до лестницы.

— Через десять дней. На контрольный приём.

— Буду.

Он помолчал, потом сказал:

— У вас там в «Медиа72» материал недавно вышел, про очередь в детские сады по Калининскому округу. С цифрами по каждому саду.

— Да? — сказала я осторожно.

— Очень хороший материал. Я его жене показывал, у нас племянница третий год стоит.

Я улыбнулась и кивнула Олесе, а внутри у меня всё оборвалось.

Я не знала этого текста. Совсем. Ни темы, ни нюансов. Хоть я и провела в больнице так много времени — редакция работала как часики. Без инициатив руководителя, но, как временная вынужденная мера, в достаточном ритме, чтобы для читателей было по-прежнему полезно.

Класс…

* * *

Таксист довёз нас с ветерком и всю дорогу слушал радио, где кто-то бодро объяснял, как правильно выбирать арбуз. Олеся сидела рядом и чистила мандарин. Ну вот приспичило ей что-то пожевать мандарин в машине. Пахло мандарином и нагретым дерматином. Ладно, что не куревом. Ашот или Вазген, или как там его, не курил, похоже.

Город за стеклом шёл слишком быстро. Месяц я смотрела в одно окно и теперь мимо неслись автобусы, пары на электросамокатах (нет), вывески, люди на остановке, реклама сотового салона во всю стену, граффити. Я поймала себя на том, что закрываю глаза, и заставила себя открыть их обратно.

* * *

Я толкнула свою входную дверь, знакомую до последней царапины на замке.

Квартира за месяц будто чуть сжалась. И только потом я почувствовала плотный нежилой воздух, какой бывает в закрытых надолго помещениях. Пыль лежала по подоконнику тонкой полосой, там, где её подсвечивало. Понятное дело, что Олеся следила посильно, но она же не горничная, чтобы вылизывать мою квартиру до блеска. Было вполне сносно, учитывая обстоятельства.

Холодильник «кто-то» разморозил и вымыл. Внутри стояли свежее молоко, масло, яйца, докторская колбаса и батон. В дполнение к нескольким банок солений от моих родственников.

— Олесь…

— Ну а чего, я же тут ходила, — буркнула она, продолжая переодеваться. — Не оставлять же было твою просрочку до лета. Навела порядок, выкинула, что нужно. И вот свежее там теперь лежит. Соленья твои.

На кухонном подоконнике стоял кактус.

Я подошла и остановилась, придерживаясь руками за подоконник.

Когда я уходила из этой квартиры в последний раз, он был серым и морщинистым, как кулак деда, проработавшего всю жизнь на заводе. Про то, что его надо поливать, я вспоминала раз в два месяца и всегда с чувством лёгкой вины. И вот зелёный тугой кактус стоял на своём месте, с новой колючкой сверху, которой раньше не было. Прямо преобразился!

Я стояла и смотрела на него. На всю остальную квартиру даже не оглянулась.

— Он тут еле живой был, — сказала Олеся из коридора. — Я его в тазик поставила на два часа. Кактус, блин, Вершинина. До сих пор не могу поверить, хотя уже почти месяц в твоей квартире околачиваюсь. Ты сама как кактус!

Я не ответила. Просто вспомнила Дорохова и незаметно оскалилась…