Марина

Ладно, с Дороховым тоже позже разберусь.

Ещё одна странность — роман с «Лёшей-профессором», о котором почему-то нельзя говорить вслух. Да, Алексей преподаватель моей альма-матер. У него ещё Алина… Или не Алина?.. Имя всплывало смутно, будто сквозь густой туман. Мой первый и пока единственный мужчина. История явно непростая, раз вокруг неё столько недомолвок и непоняток. Но сейчас она оставалась где-то на периферии.

Разберусь и с этим. Позже, когда появятся силы на сантименты и выяснение отношений. Сейчас голова важнее сердца. Пока не пойму, кто ударил меня по затылку и почему, любые разговоры о любви будут выглядеть роскошью, которую я пока не могу себе позволить.

И дрянь эта с метками. Я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми, они врут через раз, бьют меня по темени за каждый просмотр. Штука полезная, но пока всё ещй работает со сбоями, нестабильно. Раз уж они всегда теперь со мной, надеюсь, такие проблемы временно из-за травмы головы. Помню, что их использование я могу контролировать. Ладно, всё постепенно, пошагово. Сначала встать на ноги… Сначала собрать память по кускам. Всё строго по порядку, по приоритетам.

Я закрыла глаза. В моей голове вместо тумана проступило что-то похожее на нормальный рабочий список задач. Пусть короткий, пусть с зияющими дырами вместо трети пунктов. Но список. А со списком я умею работать, это я про себя знала точнее всего остального. Дайте мне список — и я разгребу что угодно.

* * *

Следователь пришёл через день, ещё до обеда. С папкой в руке.

Тот же Потапов, сероватый и помятый, только на этот раз с шоколадкой в руке — большая плитка, дорогая — настоящий, горький; в красивой обёртке, он положил её на тумбочку с неловкой основательностью человека, который не умеет и стесняется дарить, но знает, что так положено.

— На поправку вам, Марина, — буркнул он, не глядя на плитку. — Говорят, вам заметно лучше стало. Память возвращается помаленьку?

— Возвращается, — сказала я, приподнимаясь на подушке. — Кусками, вразнобой. Присаживайтесь, следователь Потапов.

Он сел на стул, достал из папки бланк и ручку, приготовился. Метка над ним мигнула — [Надеж…] и рядом что-то ещё, смазанное, серое, — растеклась в помехи, кольнула меня колючей иголкой, и я отвела взгляд, чтобы не тратить силы и боль на расшифровку. Надеется, ясно и так, что я наконец что-то вспомнила и дам ему ниточку. Ну, кое-что вспомнила. Кое-что дам…

— Марина, — он раскрыл бланк, громко щёлкнул ручкой. — Давайте попробуем ещё разок, на свежую голову. Поговорим на тему покушения на вас. Тот вечер, когда на вас напали. Что помните теперь? Хоть что-нибудь. Любая информация может оказаться бесценной.

Я закрыла глаза и полезла в туман, осторожно, как в прорубь с ледяной водой, пробуя ногой. И там, на самой границе памяти, что-то забрезжило, проступило контурами. Не всё, обрывками, кусками, но забрезжило.

— Подъезд, — сказала я медленно, вытягивая слова из глубины по одному. — Вечер, темно уже, фонарь один горит. Я шла домой, подходила к своему подъезду. И… вдруг возник мужчина. Я думаю, он стоял, караулил. Где-то сбоку в тени.

— Так, хорошо, — Потапов подобрался, замер, боясь спугнуть. — Опишите его. Что можете, любую мелочь.

— Высокий вроде, — я вытягивала картинку по тонкой ниточке, боясь, что оборвётся. — Худощавый, не плечистый. В тёмной куртке, зимней, вроде. Лицо… лица я не разглядела совсем. Утепленная бейсболка, козырек надвинут низко на глаза. И шарф, тёмный, замотан до самых глаз, до переносицы. Специально закрылся, готовился. Я не увидела ни носа, ни глаз, ни бровей, вообще ничего. Вроде как…

— Возраст его? Хоть примерно прикиньте.–

— Не знаю точно. Не старый, судя по движениям, по тому, как двигался. Легко, быстро, уверенно. Молодой мужик или средних лет.

— Голос? Он что-нибудь говорил вам? Хоть слово?

— Говорил, кстати. Да. Теперь я что-то вспоминаю, — я нахмурилась, ловя звук из глубины тумана, и он всплыл, холодный и будничный. — Русский. Чисто русский, без всякого акцента, без говора, без этого «фьить, цык-цык, ежик, уарабей, какой цыпа!». Спокойный такой голос, обычный, будто о погоде. Был очень вежлив, вроде как. Сказал… — я запнулась, и слова всплыли сами, целиком, окатив меня холодом, — сказал, что я кое-кому крепко перешла дорогу. Что лезу туда, куда не следует. Что-то про мои статьи. Про то, что я раскапывала… банки. Махинации в банках, схемы. Была серия статей, я их выпускала перед этим, одну за другой. Он сказал, чтобы я про банки забыла и больше в это не совалась, если жить хочу.

Ручка Потапова забегала по бумаге, строчила.

— О! Дословно он вроде сказал примерно так: «Вам не стоит копать в банковской деятельности»… Но могу ошибаться.

— Банковские махинации, — повторил он с нажимом, подчёркивая. — Значит, всё-таки по работе, по расследованию, по профессиональной деятельности. А фамилии он не называл? Чьи интересы? На кого работал, кто прислал?

— Неа. — Я помотала головой, и она тут же отозвалась глухим звоном, наказала за движение. — Фамилий не было, ни одной. Только про копание в банковской деятельности. И потом… удар. Сзади, в затылок. И ещё удар. Дальше — темнота, ничего. Думаю, было примерно два-три удара. А ещё знаете что?

— Что, Марина? — настороженно уточнил Потапов.

Я на несколько секунд прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом снова мелькнула та же самая картина: холодный воздух, темнота, угроза.

— Перед ударами он извинился.

Потапов мгновенно перестал что-либо записывать.

— Извинился?

— Ага… Именно извинился. Словно… словно ему самому было неловко. Не знаю, как это объяснить. Он не испытывал от этого удовольствия. Не было ощущения, что человек наслаждается происходящим. Скорее наоборот. Будто понимал, что делает плохую вещь, но всё равно её делал. Вежливо извинился… и сразу ударил.

Следователь молчал, не перебивая.

— Думаю, в нём не было энтузиазма Теда Банди, — продолжила я после короткой паузы. — Скорее всего, он либо выполнял чей-то заказ, либо сам был причастен к тем людям, которых касалось моё расследование. Но это только ощущение. Не факт.

— Почему ощущение именно такое?

Я пожала плечами.

— Не знаю. По голосу. По интонации. По тому, как это прозвучало. Если бы человек хотел просто причинить боль ради удовольствия, он вряд ли стал бы извиняться за секунду до удара.

— Понял вас, — Потапов медленно кивнул и сделал ещё несколько пометок.

Больше я ему выдать не могла при всём желании. Дальше в памяти была глухая чёрная стена, обрыв. Всё, что находилось за ней, оставалось недосягаемым, сколько ни пытайся дотянуться. Да и то, что удалось вспомнить, далось мне с огромным трудом. Каждое слово приходилось буквально вытаскивать наружу, как ржавый гвоздь из сырой доски, клещами. Стоило только сосредоточиться, как внутри головы начинало неприятно тянуть, а через несколько минут виски уже пульсировали тупой болью. Казалось, мозг отчаянно сопротивляется собственным воспоминаниям. Хотя, по большому счёту, я ему сказала всю основную информацию. Что я ещё могла сказать дельного? Сделан ли маникюр у нападавшего? Пахло ли от него привокзальными чебуреками? Были ли жёлтые пописы на сугробе снега рядом? Хмм…

Потапов это заметил. Он не торопил меня, терпеливо ждал, пока я договорю, иногда лишь коротко уточнял отдельные детали. Записал всё почти дословно, затем пару минут вдумчво молча перечитывал написанное, едва заметно шевеля губами.

Он не стал больше давить. Аккуратно совместил края листов, убрал в папку, закрыл её и привычным движением защёлкнул кнопку. На несколько секунд задумался, глядя куда-то поверх моего плеча, словно мысленно уже перебирал следующие шаги расследования.

— Уже кое-что. Многое, я бы сказал, — молвил следователь.

В усталом голосе ощущалось что-то живое. Рабочее. Почти азартное.

— Банковская тема — это направление. Это уже за что тянуть. Если подтвердится, круг людей станет гораздо уже.

Он убрал ручку во внутренний карман пиджака.

— Марина, раз это точно связано с профессиональной деятельностью, я намерен обратиться к вам в редакцию, пока вы тут, чтобы ваши коллеги мне предоставили всю необходимую информацию по вашим банковским расследованиям.

— Да, да, безусловно. Олеся и Светлана вам предоставят всё необходимое. Я ещё им дополнительно сообщу об этом.

— Спасибо, Марина. Большое спасибо за информацию и сотрудничество. Понимаю, что вам тяжело сейчас. Отдыхайте… Не буду сегодня больше нагружать, вижу, что силы заканчиваются. Если ещё что-нибудь вспомните — вот вам моя визитка с номером. Звоните. Не откладывайте.

— Хорошо.

Он уже сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то. Повернулся, посмотрел на тумбочку, где аппетитно лежала плитка шоколада.

— Ешьте вот, — сказал он, кивнув на неё. — Глюкоза мозгу необходима. Врачи так говорят.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Я тоже невольно улыбнулась в ответ.

— Согласна. Спасибо.

Он тихо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнуть.

В палате снова стало тихо.

Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Голова после беседы гудела, ныла, будто после тяжёлой многочасовой работы. В затылке неприятно пульсировало, а виски словно стянули тугой проволокой. Но внутри при этом было удивительно спокойно. Холодно… Почти по-рабочему.

Банки.

Значит, я копала банковские махинации, и кому-то это так сильно не понравилось, что за мной прислали резвого вежливого мужика с железкой и наглухо закрытым лицом.

Конечно, этого было мало. Почти ничего. Но это уже была не пустота.

Появилась первая настоящая ниточка, за которую можно ухватиться. У Потапова теперь есть направление, есть куда копать, кого проверять, какие документы поднимать, с моей помощью. И у меня, когда окончательно встану на ноги и доберусь до своего компьютера, до архивов, до опубликованных материалов, до рабочих заметок и черновиков, тоже появится шанс покумекать. Хотя, в этом-то случае, всё слишком очевидно. Видимо, вежливый говорил предупреждение про банковскую сферу из расчёта, что я не выживу, либо, что после его ударов память отшибёт конкретно и насовсем. Скорее всего, он не думал, что я оклемаюсь, вспомню и дам зацепку следователю.

Я взяла с тумбочки плитку шоколада и медленно повертела её в руках, рассматривая обёртку.

Недешёвая. Хороший горький шоколад.

Расщедрился следователь на свидетеля. Или на потерпевшую. Я всё время путалась, кем считаюсь по их документам. Наверное, всё-таки потерпевшей. Хотя внутренне это слово мне совершенно не нравилось. Оно звучало слишком беспомощно. Будто со мной что-то произошло, а дальше остаётся только ждать, пока другие во всём разберутся.

Нет уж.

Я аккуратно разломила плитку, положила маленький квадратик на язык и дала ему медленно растаять.

Сладко. Потом появилась лёгкая горечь настоящего шоколада. Вкусно.

Мозгу и правда сейчас не помешает немного глюкозы. А фигуру… фигуру потом наверстаю. Если уж судьба решила оставить меня в живых, значит, будет кому снова ходить в спортзал. Но с другой стороны, не в моей ситуации после двух недель в коме и последующей больничной диеты переживать о фигуре. Я знатно похудела, похоже…

Артём

Ко второй половине мая наша группа доучивалась по инерции. Из восемнадцати человек осталось четырнадцать — четверо отвалились в процессе по своим разным причинам, неведомым мне.

Данила к маю вообще превратился в комок нервов. Парню права нужны были позарез, потому что отец обещал отдать ему старую «пятёрку», если сдаст с первого раза. И эта «пятёрка» висела у него над головой, как… в общем, висела и мешала думать. На теории он раскачивал колено под столом так, что столешница подрагивала, а колпачок от ручки изгрыз до трещин. И курил по две подряд, вторую прикуривал от первой.

— Слышь, Тём, — он поймал меня на перекуре во дворе. — Ты вообще билеты открывал? Прорешивал дома?

— Открывал. И закрыл.

Он поперхнулся сигаретным дымом.

«Дым сигарет, самогонка. Нарик в углу рыгает. Подруга его, отвернулась. Очень, уж, сильно воняет…» — почему-то в тот момент мне вспомнились строки одной известной романтичной песни из девяностых. Песни, наполненной мечтами, чувством любви, нежностью и таинственностью…

Ну да ладно.

— Издеваешься, — прокашлял Данила.

— Ни капли. Там четыреста вопросов, и половина из них про одно и то же. Разберись в логике, и билеты сложатся сами.

— У меня от твоей логики каша, — он сплюнул. — Я вчера до двух ночи сидел, потом мне снилось, что я на кругу застрял и все на меня бибикают. Прикинь? Жесть.

Внутренний экзамен нам устроили за неделю до ГАИ, и Данила сдал его с двумя ошибками, хотя у него на предплечье аптечной резинкой была примотана бумажная гармошка со шпорами. Он в неё даже не полез. Испугался последствий.

— Я живой, — сообщил он на выходе, и руки у него натурально тряслись, когда он прикуривал.

С Валерием Палычем мы к тому времени доездились до полного взаимопонимания. Он больше не учил меня рулить, да он и… никогда особо не учил меня. Он рассказывал про рыбалку на Тоболе и про сына, который пошёл в милицию и теперь ходит с таким лицом, будто весь город ему лично задолжал. Я слушал и рулил. Учебная «шестёрка» к маю окончательно доканывалась. Сцепление у неё схватывало в самом верху хода педали. На подъёмах приходилось почти полностью отпускать педаль, прежде чем машина начинала тянуть.

— Палыч, у тебя сцепление уже на последнем издыхании.

— Да оно давно на последнем, — он зевнул. — Диск почти кончился. Мне бы до конца июля дотянуть, потом машину обещали поменять. Обещали, ага. Мне и в прошлом году обещали.

Маршрут к экзамену мы прошли раз двадцать. Помимо нюансов на полигоне, гаишники в Тюмени тогда любили одно место, узкий разворот у Дома Обороны, где справа вечно стояла припаркованная в два ряда торговля, а слева выкатывался пятнадцатый автобус. Там валили половину.

— Ты на этом развороте до полной не тормози, — сказал Палыч. — Будешь тормозить — он тебя заклюёт, что поток держишь. И в повороте не тормози, а то скажет, что ты не уверен. Понял?

— Не понял. Так тормозить или нет?

— Ай! Головой работай, — сказал Палыч и отвернулся к окну.

Хороший ответ. Кратко и по существу.

Экзамен назначили на двадцать четвёртое мая. Утро выдалось жарким, для Тюмени даже неприлично, к девяти асфальт уже дышал. Во дворе у ГАИ толклись три группы из разных школ. Девчонки повторяли билеты с мятых листочков, парни курили и делали вид, что им всё равно, а дядька лет пятидесяти в белой рубашке ходил вдоль забора туда и обратно, как маятник.

Теорию сдавали в комнате на первом этаже. Побеленные стены, плакаты с дорожными знаками, лампы дневного света под потолком, забранное решёткой окно. За столом сидел капитан с планшетом для бумаг и списком экзаменующихся. Компьютеры были древние, у меня перед глазами сразу полыхнуло несколько тегов об их плачевном состоянии, но я тут же заглушил их — не до них сейчас. Ястребиный взгляд экзаменатора, кажется не заметил моей заминки.

Нас запускали по одному, без суеты. Кто-то нервно перечитывал конспект прямо в коридоре, кто-то молча ходил взад-вперёд, повторяя про себя знаки. Я, наоборот, чувствовал себя спокойно. За последние месяцы правила успели намертво улечься в голове.

— Фамилия. Усаживаетесь за компьютер. Разговоры — сразу вон.

Я шагнул и сел за компьютер, над которым было меньше всего тегов. Вбил специально неспеша, двумя пальцами свою фамилию, имя, отчество, год рождения и дождался, пока открылась программа.

Прочитал первый вопрос. И почти сразу понял, что скучаю…

За рулём я к этому моменту отъездил пару десятков лет в прошлой жизни. Большинство ситуаций давно превратились в рефлексы, а теперь приходилось вдумчиво отвечать на вопросы, которые когда-то выучил ещё в автошколе. Рассуждать про кустарник у обочины или минимальные расстояния до перекрёстка было почти неловко.

Впрочем, расслабляться я себе не позволял. Экзамен есть экзамен. Мало ли, а вдруг зазнаюсь и затуплю? Не надобно такого мне! Вопросы дочитывал до конца, ответы проверял дважды. Ошибиться по невнимательности было бы особенно обидно.

Задержался я только на вопросе про трамвайные пути — так, просто задумался на мгновенье. Не потому, что не знал правила, а потому что в Тюмени трамваев не водилось никогда, а в моем родном городе и подавно. На автодорогах все подобные ситуации существовали для меня исключительно в учебниках, хех. Но по другим городам России практический опыт с трамвайными путями у меня, конечно же был.

Проставив все ответы, я ещё раз быстро пробежался по всем двадцати вопросам. Всё сходилось. Двадцать из двадцати.

Капитан заглянул в монитор, молча просмотрел ответы, потом поднял глаза на меня.

— Быстро вы.

— Так я готовился.

Он хмыкнул, поставил размашистую подпись и вернул бланк.

— Ага. Идите к автобусу для направления на полигон.