Марина

Врач продолжал меня расспрашивать. Про семью. Мать, бабушка, отец, младший брат Саша. Живут в посёлке под Тюменью, отец занимается хозяйством, брат ещё учится в школе. Всё это я уже знала — не то чтобы действительно вспомнила сама, а скорее собрала по кусочкам из рассказов матери и старых фотографий. Эти сведения уже успели улечься в голове настолько, что произносились почти без запинок. Я отвечала спокойно, не торопясь, стараясь не переигрывать, и врач лишь изредка что-то помечал в своей карте, не цепляясь к словам и не пытаясь поймать меня на противоречиях.

Потом вопросы стали сложнее. Он неожиданно перескакивал с одной темы на другую, словно специально пытался выбить меня из равновесия. Просил объяснить, чем отличаются вчера, сегодня и завтра, что означает фраза «Конь о четырех ногах, да и то спотыкается», повторить длинную последовательность цифр сначала в прямом, потом в обратном порядке. Предлагал решить в уме несколько простых примеров, спрашивал, сколько будет, если от ста вычесть семь, потом ещё семь, потом ещё. Просил назвать месяцы в обратном порядке, объяснить смысл других пословиц, найти сходства между самыми разными предметами. Всё это выглядело почти как школьный экзамен, только ставки здесь были несравнимо выше.

Гонял он меня минут двадцать пять, не меньше. За это время я успела несколько раз почувствовать неприятное напряжение, когда вопрос касался чего-то слишком личного или слишком далёкого. Некоторые ответы всплывали сразу, словно всегда были со мной. Над другими приходилось задумываться. Где-то память неожиданно подбрасывала яркую картинку, а где-то вместо воспоминаний стояла пустота. Не туман и не смутное ощущение, а именно отсутствие чего-либо, будто кто-то аккуратно вырезал несколько страниц из книги и склеил оставшиеся между собой.

Кое-где я откровенно плыла. Не помнила мелких деталей своей биографии, путалась в отдельных датах, не могла назвать некоторых одноклассников (по ситуациям), с которыми, наверное, когда-то проводила почти каждый день. В такие моменты я не пыталась что-то выдумывать или угадывать. Просто честно говорила, что не знаю или не помню. Это казалось гораздо безопаснее, чем пытаться заполнить пробелы фантазией. Если память когда-нибудь вернётся, то сама, а если нет — ложь всё равно рано или поздно всплывёт.

Даа… провалы были, чего скрывать. Настоящие чёрные дыры посреди связного текста, где вместо прошлого оставалась лишь неприятная пустота. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчётливее становилось видно и другое. Эти дыры не разрушали меня целиком. Я понимала, кто я, где нахожусь, что со мной произошло. Соображала быстро, удерживала нить разговора, делала выводы, не теряла смысл вопросов и отвечала по существу. Костяк личности никуда не исчез. Из памяти словно выбили несколько кирпичей, но весь дом при этом устоял.

При этом, естественно, я контролировала себя, чтобы не взболтнуть чего лишнего из жизни Вероники Кустовой… Или из будущего. А то бы потом пришлось очень долго объясняться, чтобы ненароком в дурку не отправили.

— Ну что ж. — Иван Николаевич отложил ручку, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, довольный. — Динамика, скажу вам честно, отличная. Даже удивительная для такого срока. Провалы есть, память ещё будет собираться, дособерётся, не пугайтесь дыр и странных всплесков. Но с дееспособностью у вас полный порядок. Решения принимать можете, отвечать за себя можете.

— Значит, платная палата, босс? — я не удержалась, подалась вперёд.

Он улыбнулся, широко, по-отечески.

— Да ну, какой уж я вам босс? Хах. Значит, палата. Раз хотите и раз можете оплатить — не вижу препятствий, честное слово. Условия там получше, тише, и вам спокойнее, и мне, признаться, тоже спокойнее — меньше риска, что вас лишний раз растревожат соседи или суета. Сейчас дам распоряжение, вам подготовят договор на платные услуги, на ваше имя, всё честь по чести. Часа через два подпишете, как прочитаете. Заодно и палату к тому времени подготовят, приберут. А счёт вам выставят уже при выписке, чтобы вы сейчас голову этими цифрами не забивали, лечились спокойно.

— Спасибо, Иван Николаевич. Правда спасибо. Мне это нужно… — и я не кривила душой.

— Не за что, милая, работа такая — сначала я должен был вас проверить и убедиться, что вы полностью осознаёте все нюансы с распоряжением собственными финансовыми средствами. Вы доказали — вопросов нет. Выздоравливайте благополучно — вот и вся мне благодарность, — он поднялся, проводил меня до двери кабинета, придержал её. — И не геройствуйте там у меня, по стеночке ходите, потихонечку, не бегайте. Голова — не шутки, с ней шутки плохи.

— Ага, тож скажете. Хахаха. Мне в моём состоянии сейчас только и не хватает, что бегать.

Договор мне принесли в палату, как и обещал доктор, часа через два. Именно догово́р, не до́говор и не до́быча. Как-то давным давно, ещё в прошлой жизни, вспомнила сейчас, у истоков карьеры практически, знала я одного парня. Он был старше меня лет на шесть и огромный по размерам — высокий, с мышцами и жиром. Прям шкаф. И я до него не представляла, что мужики таких габаритов могут быть такими нытиками. Он постоянно жаловался на всё и на всех. Ему дай волю, так он мог устроить жалобный монолог часа на два. И вот особенно любимой его темой было поговорить о полезных ископаемых, не могу вспомнить — почему. Но отчётливо всплыло в памяти, что жалуется он такой своим длинным монологом и постоянно вставляет «до́быча, до́быча, до́быча»… Блин! Ааа! Уши вяли моментально. Один раз вынужденно послушала его жалобный словесный понос, а потом стала попросту избегать общения с ним под предлогом, что «занята».

Занята до́бычей, скажем так.

Память реально оживала и расцветала. И это не могло не радовать.

В общем, молоденькая девушка из регистратуры в белом халатике поднялась ко мне, как и обещал врач. В руках у неё была тонкая картонная папка с бумагами и обычная синяя шариковая ручка. Она вежливо поздоровалась, положила всё на тумбочку и коротко объяснила, что это документы на перевод в платную палату — о чём мы договорились с Иваном Николаевичем, после чего тактично отошла в сторону, не торопя меня.

Я открыла папку и принялась читать от первой страницы до последней. Старая, въевшаяся в кровь привычка, которую не отшибла никакая увесистая штука по темени. Любой документ сначала нужно внимательно изучить, а уже потом ставить подпись. Особенно, то, что мелким шрифтом под звёздочками. Я медленно прошлась по каждому пункту, проверила сумму за сутки, перечень входящих услуг, порядок оплаты, условия расторжения, ответственность сторон. Несколько раз возвращалась назад, перечитывая формулировки, которые показались слишком общими. Всё оказалось чинно, без подвохов, без неприятных сюрпризов. Самый обычный договор на оказание медицинских услуг. Оставалось расписаться.

С этим вышло неожиданно сложнее.

Свою новую-старую подпись я подсмотрела в паспорте, который лежал в пакете с моими вещами. Несколько минут украдкой тренировалась на чистом листе, стараясь повторить изгибы и наклон букв. Получалось не сразу. Пальцы ещё плохо слушались, кисть быстро уставала, линия то дрожала, то неожиданно уходила в сторону. Лишь с третьей попытки я рискнула поставить подпись на самом бланке. Она вышла не такой уверенной, как в паспорте, буквы слегка поплыли, последний росчерк оказался короче нужного, но в целом выглядело вполне правдоподобно. Для человека, с такой травмой, как у меня, две недели пролежавшего без сознания, наверное, даже слишком неплохо.

Девушка быстро просмотрела документы, удовлетворённо кивнула и забрала папку.

— Вечером вас переведут, — сказала она с лёгкой улыбкой.

Ждать пришлось недолго.

Уже позже вечером пришли две медсестры, помогли мне подняться с кровати и медленно проводили по тихому коридору, прихватив мои пожитки. Не сильно придерживали меня, но, положа руку на сердце, голова ещё временами кружилась, ноги быстро наливались неприятной слабостью, поэтому приходилось двигаться медленно, с концентрацией. Палата находилась не так далеко, но этот короткий путь показался длиннее, чем хотелось.

Когда дверь открылась, я невольно улыбнулась.,.

Одноместная палата оказалась маленьким тихим раем после общей. Небольшая, но светлая и аккуратная. Одна кровать — нормальная, с человеческим матрасом, а не с той пыточной тоненькой «прокладкой ». Светлая тумбочка выглядела новой, без сколов и облезшей кромки. Возле окна стояло удобное кресло для посетителей, а рядом — небольшой столик, на который можно было спокойно поставить ноутбук или разложить бумаги.

Свой санузел с душем, отгороженный дверью, вообще казался роскошью. Не нужно больше ковылять по коридору мимо чужих палат, ждать, пока освободится туалет, или сталкиваться с сонными пациентами в пижамах! Не нужно дожидаться «расписания» на душ. Всё своё. Закрыл дверь — и никто тебя не беспокоит. Мойся так часто, как хочешь. И когда хочешь.

Под потолком висел телевизор на поворотном кронштейне. У стены тихо гудел небольшой холодильник. На подоконнике стоял горшок с каким-то неприхотливым зелёным растением, явно поставленный сюда скорее для уюта, чем по необходимости. За окном лежали крыши, покрытые подтаявшим снегом, тянулись голые ветви деревьев — всё, что можно было разглядеть под светом вечерних фонарей. Вид был самый обычный, но из этой палаты даже он казался удивительно красивым.

И главное — тишина.

Не абсолютная, конечно. Где-то далеко приглушённо пищала аппаратура, время от времени по коридору проходили медсёстры, иногда хлопала дверь соседней палаты. Но всё это растворялось в общем спокойствии. Здесь точно не нужно выжидать, когда к тебе подселят соседей, а там и бесконечный храп, и шарканье тапок, чужих разговоров о лекарствах, о пересказывании нелепых телепередач этой тётки, которая говорит «Это норма!», о давлении, о болячках, о детях, пенсиях и внуках. Никто не будет разговаривать по телефону через всю палату и не попросит закрыть окно, потому что «продует». От всего этого я была защищена в платной палате.

Медсёстры всё показали, рассказали и ушли.

Я медленно легла на свежую, прохладную постель, вытянулась во весь рост и закинула руки за голову. Матрас мягко прогнулся под спиной, но не провалился, комфортная подушка пахла не больницей, а чистым бельём. Я несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и впервые за всё время почувствовала что-то очень похожее на удовлетворение. Даже не радость, а ощущение, будто мир наконец перестал сопротивляться и постепенно вставал на своё место.

Вот так.

Настоящая я не валяется в общей палате вповалку с другими людьми, не всегда приятными. Настоящая я платит деньги и получает за них покой, тишину и отдельный санузел. Не потому, что считает себя лучше других. Просто так устроена жизнь. Если ты акула и можешь позволить себе комфорт, незачем добровольно от него отказываться. Так было раньше, в прошлой жизни, так было с момента, когда я встала на ноги уже в новой жизни, так будет и теперь. Некоторые привычки переживают даже удар по голове и две недели комы. Ммм… в такой атмосфере бы с удовольствием послушала что-нибудь от Бруно Марса.

Хотя… в той, моей оригинальной реальности, он взлетит только в году две тысячи десятом. Тут тоже его не слышала пока. Ладно, пока без Бруно Марса, значит.

Метка над медсестрой, заглянувшей позже проверить, как я устроилась на новом месте, мигнула тёпло-жёлтым — [Одобр…] — и погасла с лёгким уколом в темя. Одобряет, значит, что богатенькая новенькая не выпендривается, не капризничает и ведёт себя тихо. Ну и славно, и хорошо, живём мирно.

Я лежала в тишине и наконец-то думала. По-настоящему думала, раскладывая всё по порядку, а не барахталась в тумане, теряя мысль на полпути. В тишине внешней. А так — я включила на своей Nokia радиостанцию DFM, воткнула в уши наушники и слушала, размышляя…

Итак. Расклад по состоянию на сегодня.

Меня, Марину-Веронику, кто-то приложил железкой по затылку у собственного подъезда, зимним вечером. Картина вырисовывается вполне определённая. Не ограбление — вещи целы, кошелёк на месте, телефон при мне, украшения тоже никто не тронул. Значит, целью были не деньги. Тот, кто меня ждал, пришёл не за добычей. Он пришёл именно за мной.

Остаётся главный вопрос — зачем.

Самая очевидная версия напрашивается сама собой. За дело. За работу. Я что-то раскопала своими расследованиями, кому-то это встало поперёк горла настолько крепко, что меня решили убрать или хотя бы напугать до полусмерти, до больничной койки. Судя по тому, что я всё-таки жива, а не лежу в морге, либо рассчитывали именно на предупреждение, либо исполнитель банально не рассчитал силу удара, чтобы довести дело до конца.

Что именно я раскопала — пока сплошная чёрная дыра. Провал. Пустое место там, где должна лежать цепочка событий. Но в одном я была почти уверена. Если ради этого замахнулись на живого человека, значит, дело оказалось серьёзным. Не статья про чиновника, забывшего почистить улицы от снега, и не скандал из-за того, что кто-то уронил сосиску. Кто-то решил, что проще проломить журналистке голову, чем позволить ей закончить расследование. А такие решения принимают не из-за мелочей.

Кстати… секундочку… Помню смутный силуэт. И он перед атакой что-то сказал. Но что? Блин, не могу пока вспомнить…

Странное всё-таки это чувство. Память молчала, но где-то глубоко внутри оставалась уверенность, почти физическая. Расследования — это моё. Не просто работа, на которую ходят ради зарплаты, чтобы протирать штаны. Именно то, чем я привыкла заниматься. Копать, проверять, сопоставлять, искать ниточки, которые никто не замечает. Этого я ещё не помнила, но почему-то знала так же твёрдо, как собственное имя.

Кстати, про протирание штанов. Наверное, мало кто знает, но в государственных структурах есть особо наглые и при этом катастрофически ленивые сотрудники, которые декларируют что-то вроде: «Видишь, как я болтаю линейкой по жалюзи в рабочее время? Я уже это делаю лет пятнадцать и дальше так буду делать, до положенного срока, чтобы получить льготы и размер пенсии по максимуму. И хрен меня кто заставит работать на полную мощь. Разве что буду изредка перекладывать бумажки с места на место». И что самое интересное — такие сотрудники дорабатывают до своей пенсии, продолжая болтать линейкой по жалюзи и потом идут пинать балду уже в обычной жизни. Ноль амбиций, тотальная лень и паразитизм. Паразитизм за деньги налогоплательщиков.

И, нескольких таких сотрудников государственной структуры я припоминала из прошлой жизни…

* * *

Дальше.

Бизнес мой сейчас держат в руках Олеся, Света, Леви и его брат Гера. Держат, по их словам, честно, курс не меняют, денег лишних не просят, редакцию не разваливают. Пока придётся принять это на веру. Другого выхода всё равно у меня нет. Но только пока. Как только смогу нормально ходить, сидеть за компьютером и работать хотя бы несколько часов подряд, полезу в отчёты. Проверю всё до копейки, до последней платёжки, до последнего договора и контракта. Не потому, что заранее кому-то не доверяю. Просто так спокойнее. Бизнес любит цифры, а цифры редко врут. Доверяй, но проверяй.

Тип из Екатеринбурга, который хочет купить моё творение, — это тоже в список. Отдельной строкой. Жирным маркером. С восклицательным знаком. Не нравятся мне залётные покупатели, которые появляются именно тогда, когда владелец оказывается прикован к больничной койке. Слишком уж удачное совпадение по времени. Возможно, человек просто увидел возможность выгодно купить хороший актив. А возможно, совпадение вовсе не случайное. По крайней мере, до попадания в больницу ничего такого не маячило на горизонте. Или я что-то упустила?..

Пока данных слишком мало, чтобы делать выводы, но забывать о нём точно не стоит.

Так, к слову о моём творении… А ещё же этот. Как его… ну бесит меня который… На пятки постоянно наступает со своим продуктом. Вражина мой. Да как же его блин…

А, точно!

Дорохов этот, будь он неладен! Наверное, если узнал, вечеринку с шампанским устроил, узнав, что на меня напали и я при смерти! Говнюк!