Я смотрю на него и недоумеваю. Этот очень маленький, немолодой человек, который сидит теперь у окна и глядит во двор, зарабатывает пропасть денег, у него квартира, золотая жена, двое детей, уважаемая профессия и его даже кое-кто любит. Но зачем он врет? Почему он не может прожить и дня без того, чтобы нелепо, ненужно, по-глупому не соврать? Не понимаю…

— Юрий Михайлович! — говорю я ему, и он переводит на меня туманные, невидящие глаза. — Юрий Михайлович, как называется город по ту сторону бухты от Сан-Франциско?

— Окленд… — отвечает Юрий Михайлович.

Он сроду нигде не бывал, я сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь заезжал дальше Тарасовки, где у него дача, но географические познания его необыкновенны. Он, не задумавшись, назовет вам административный центр острова Сулавеси, численность населения федерального округа Колумбия, длину Брахмапутры с точностью до одного метра, главную улицу города Семипалатинска и все семь чудес света. Он говорит, что будто бы в молодости служил моряком и объехал весь мир.

— В Окленде я был одиннадцать раз, — добавляет Юрий Михайлович и опять отворачивается к окну.

Об Окленде он любит порассказать. Он толкует, что будто бы во время второй мировой войны водил туда транспорты из Владивостока. Как-то раз они со старшим помощником капитана зашли в ресторан, где кроме них не было ни души.

— Вы представляете, — говорит он, разводя руками и делая испуганные глаза. — Никого! Хорошо, садимся. Только сели, подлетает официант. А мы со старпомом, вообразите себе, по-английски ни бум-бум, ничего не знаем, кроме родного русского наречия. Поэтому тыкаем пальцем в самые короткие строчки, полагая, что чем короче, тем, значит, дешевле. Вдруг на эстраду выходит маленький русский оркестр и заводит «Катюшу». Потом еще что-то из отечественного репертуара, а есть не несут. Что такое? Подзываем метрдотеля. Приходит метрдотель, и как вы думаете, кто это был? Генерал Краснов, собственной персоной! Весь в орденах, с бородой… Мы ему то да се, а он говорит, что мы не еду, а музыку заказали, что, дескать, вы хамы и что-то еще загнул про калашный ряд. Ну мы его, контру, распатронили, век будет помнить! Сам ты хам, говорю. Кто честное генеральское слово нарушил, я? Или, может быть, старший помощник? Ты, говорю, образина, нарушил. Вот и выходит, что ты есть хам первой марки. Обиделся старик…

Вообще Юрий Михайлович врет очень правдоподобно. Его басни обычно оснащены такими подробностями и живописными обстоятельствами, что, кто не знает, что он обманщик, верит ему всерьез. Я тоже когда-то верил, тем более что был наслышан об истории генерала Краснова, плененного и отпущенного на свободу под честное слово, а также об оклендских кабаках и русских американцах. Помимо этого, Юрий Михайлович неплохой рассказчик и знает меру. Если его спросить, бывал ли он в городе Сакраменто, штат Калифорния, он все-таки скажет, что не бывал. Для пущей правдоподобности. Правда, при этом у него на лице появляется тоскливое выражение, видно, что ему ужасно хотелось сказать, что бывал, но — нельзя.

Настоящий прилив фантазии можно вызвать у Юрия Михайловича, если поинтересоваться происхождением какой-нибудь из вещичек, которые во множестве расставлены в его кабинете. Кораблик в пивной бутылке сделал он сам — это неправда. Колчан из змеиной кожи, вышитый бисером, подарен ему вождем племени, то ли айдахо, то ли айвова, Доном Легкой Ногой — это, разумеется, тоже неправда. Человеческий череп, который стоит на столе и давно служит пепельницей, принадлежит самому Чингисхану — это, согласитесь, вообще ни в какие ворота не лезет. Но самые потешные обстоятельства связываются Юрием Михайловичем с коротким самурайским мечом, который он когда-то купил в антикварном магазине на старом Арбате, был такой магазин.

— В сорок пятом году, в августе, я командовал взводом трофейщиков, — рассказывает на этот счет Юрий Михайлович и давится от удовольствия. — Били мы японцев под Мукденом и под Харбином, а также в районе города Дальнего…

Однажды иду я со своими трофейщиками по полю брани, — бой уже день как прошел, и наши были километрах в пятидесяти впереди нас, — иду, стало быть, вдруг — что за комиссия?! Навстречу — не меньше полка японцев. Вы представляете картину: поле, тут раненые, там убитые, дым стелется, а японцы идут церемониальным шагом, сами все потрепанные, побитые, иные без ботинок, жалко смотреть.

Увидели нас, остановились. Вперед выходит офицер, говорит что-то, все бросают винтовки и достают ножи. Ну, думаю, порежут они нас сейчас ни за понюх табаку. Однако идем. Вдруг офицер задирает у себя на пузе рубаху и дает команду «делай, как я» — есть такая команда. Все ясно, это они сейчас будут делать себе харакири. В плен не хотят сдаваться, мать их растак…

Хотя это и их личное дело, но все-таки неприятно. Ну что за дичь: без малого тысяча мужиков сейчас повыпускают себе кишки, и все здоровые, кровь с молоком — прямо обидно! Одним словом, я не вытерпел, поднимаю вверх руку и говорю:

«Товарищи! Вы отдаете себе отчет во всей несуразности этого поступка? Такая культурная, такая древняя нация, а глупостью занимаетесь. Японский народ дал миру Басё и Акутагаву Рюноске, а вы прямо позорите эти величественные имена, устраивая на глазах у противника живодерню…»

Хотите верьте, хотите нет — засомневались японцы. Мнутся, смотрят в другую сторону. Потом подходит ко мне офицер и со слезою в голосе говорит: «Вы, говорит, товарищ, своими проникновенными словами сейчас на многое открыли нам глаза. Действительно, нас ждут в Японии наши японки, а мы тут выкаблучиваем неизвестно что». Тут он отдает мне честь по всей форме и вручает свой самурайский меч…

— Юрий Михайлович, — обычно прерываю я его в этом месте, — ведь это выходит, что вы целый полк в плен взяли. Как же это вас не представили к ордену? — То, что он по-японски не знает ни одного слова, почему-то никогда не приходит мне в голову.

— Вы, молодой человек, не знаете, как дела делаются, — с обидой отвечает Юрий Михайлович. — В конце августа представили меня к ордену, а в сентябре представление нарочно затеряли. Я с командующим фронтом был на ножах…

Ну что ты скажешь? Ничего не скажешь…

Иногда, к чести Юрия Михайловича, относительно редко с ним приключается настоящий припадок по части лжи. Накануне лицо его приобретает ненормальное выражение, он день напролет ходит из угла в угол, и когда начинает врать, то врет, уже совершенно пренебрегая правдоподобностью и здравым смыслом. Вот не так давно у его супруги было обострение тромбофлебита. Все домашние сбились с ног, но Юрий Михайлович к ней даже ни разу не подошел. Он перестал разговаривать и вообще вел себя так, как будто был насмерть обижен.

Когда дела пошли на поправку и хозяйка начала уже понемногу ходить, Юрий Михайлович как-то назвал гостей. Пили чай, курили и разговаривали. Все было обыкновенно, разве что гости чувствовали себя немного натянуто, часто сбивались на шепот и жалобно поглядывали то на хозяина, то на хозяйку. А на третьем стакане чаю разразился гром среди ясного неба. Хозяйка вдруг встала в первый раз за вечер и за чем-то пошла на кухню. Сначала установилась изумленная тишина, о которой говорят «тихий ангел пролетел», а затем кто-то из гостей произвел легкий вздох и спросил у хозяйки, когда она воротилась с кухни:

— Так у вас две ноги?..

Впоследствии оказалось, что Юрий Михайлович наврал всем знакомым, будто бы у его жены отняли левую ногу. Собственно, гостей он назвал, имея в виду даже что-то вроде поминок. Наверное, ему захотелось, чтобы и его пожалели.

Но самое странное, что в остальном это нормальный, вполне порядочный, милый и отзывчивый человек. Он мухи не обидит, снимет с себя последнюю рубаху, и если кому-нибудь можно сделать приятное, то он обязательно сделает.

Я думаю о загадочном складе его характера, когда теперь гляжу на него. Он по-прежнему сидит у окна и с тоскою смотрит во двор. И вдруг мне его делается так жалко, так жалко, что хочется поцеловать его в жидкий, просвечивающий затылок.