Мир должен быть оправдан весь,

Чтоб можно было жить.

Прежде чем перейти к делу, мне понадобится короткое отступление.

Я писатель. Правда, я писатель из тех, кого почему-то охотнее зовут литераторами, из тех, о ком никто никогда ничего не слышал, из тех, кого обыкновенно приглашают на вечера в районные библиотеки. Однако не могу не похвастаться, что я немножко белая ворона среди пишущей братии, поскольку работаю день и ночь, а кроме того, имею особое мнение насчет назначения прозы; я полагаю, что ее назначение заключается в том, чтобы толковать стихи. Подобное мнение ущемляет божественную репутацию моего промысла и мою собственную значимость как писателя, следовательно, я прав. А впрочем, один мой собрат по перу, некто Л., капризный и много о себе понимающий старичок, говорит, что книги умнее своих сочинителей. С его легкой руки я лишаю поэтов всех привилегий и не сержусь на особенности моего литературного дарования, которое определило меня на второстепенное роли. И вот еще что: литературное реноме Николая Васильевича Гоголя вовсе не пострадало из-за того, что один великий поэт дал ему сюжет «Мертвых душ».

Разумеется, я вполне сознаю ценность собственного писательства относительно литературного наследия Гоголя, почему позволяю себе, как правило, трактовать поэтические недосказанности сошки помельче. В данном случав мое воображение задели приведенные выше строчки Константина Дмитриевича Бальмонта, которые, будь я человеком тщеславным, ни в коем случае не следовало бы приводить. С другой стороны, как это чаще всего и бывает, меня вдохновила одна неслыханная история, которой я не только свидетель, но даже в некотором роде действующее лицо. История эта до того в самом деле дика и невероятна, что диву даешься, как такое могло случиться в каких-нибудь наших северо-западных Бирюлевых среди детского писка и вывешенного где попало белья. Во всяком случае, для того чтобы дать этой истории ход, я теперь принужден выворачивать наизнанку свое литературное рубище, и если этого покажется мало, то даже присягнуть на здоровье своего двенадцатилетнего сына, лгуна, балбеса и двоечника, что все, о чем пойдет речь в дальнейшем, сущая правда.

Завязкой этой истории послужило изобретение инженером Завзятовым какого-то особенного пневматического молотка. Я знаю Завзятова понаслышке и никогда не видел его в глаза, но полагаю, что его последующие поступки обязывают меня изобразить Завзятова человеком лет тридцати пяти с неаккуратной прической, отсутствующим взглядом, непоседливыми руками, в брюках по щиколотку и в пиджаке с секущимися рукавами.

Насколько мне известно, до изобретения Завзятовым пресловутого пневматического молотка знавшие его были о нем самого ничтожного мнения, которое точнее всего обозначается русской пословицей «ни богу свечка, ни черту кочерга», хотя одна женщина еще загодя говорила, что в нем есть что-то потустороннее, демоническое. С этой женщиной он потом жил.

Другой герой моего рассказа — еще очень молодой человек по фамилии Букин, ответственный секретарь одного технического журнала, почему я с ним и знаком, — когда-то, в незапамятные времена, я сам занимал эту должность. Букин производит располагающее впечатление, разве что в нем немного смущает редкая в наше время и, по моему мнению, предосудительная страсть к игре на бегах и дымчатые очки, которые придают ему надменное выражение.

Кроме этих двоих, в описываемой истории была замешана женщина, редакция одной столичной газеты и кандидат юридических наук, специалист по римскому праву А. Н. Язвицкий.

Дело было так. В прошлом году, в сентябре, Завзятов подал заявку на авторские права. Не дождавшись, какое выйдет решение, он из рекламных соображений принес в редакцию журнала, где служил Букин, статью собственного сочинения, в которой расписывал достоинства своего молотка.

Отдел, куда попала статья, переадресовал рукопись Букину, а тот нашел, что все это чепуха. Букин еще не успел положить рукопись в «гибельный» ящик письменного стола, как в редакцию явился Завзятов. Его объяснение с Букиным, продолжавшееся вплоть до обеденного перерыва, относится к той категории разговоров, при воспоминании о которых внутри начинает саднить, точно ты нализался железа. Они разошлись врагами и воспылали (я этот глагол потом заменю) такой ненавистью друг к другу, что некоторое время просыпались с чувством ненависти и с мыслью о мести. Думая о Букине, Завзятов называл его титулярным советником, сволочью и тупицей, а Букин говорил себе, что, вероятно, имеет дело с помешанным, каких на своей должности видел немало, и что надо будет сказать вахтеру впредь Завзятова не пускать.

История эта, возможно, так и закончилась бы заурядным скандалом, если бы Букину не пришла в голову мысль и вправду отомстить изобретателю молотка за все оскорбительные намеки, которые тот по его поводу отпустил. В другой раз эта мысль вряд ли пришла бы ему в голову, так как Букин был человеком отходчивым, но накануне его при всех ударила по лицу одна молодая женщина. После разговора с Завзятовым он припомнил эту женщину, и перед ним встал ужасный вопрос: почему такое он терпит поношения и почему не возьмется себя защищать — мужчина он или же размазня? Этим вопросом Букин до того себя распалил, что решил написать в одну газету, где у него был приятель, тоже любитель бегов, язвительную статью под названием «Изобретатели велосипедов». Недели через две замысел был осуществлен, и статья увидела свет. А через неделю, около шести часов вечера, Букин был встречен у подъезда редакции Завзятовым, и между ними произошел такой разговор.

— Это вы написали гаденький пасквиль о моем изобретении? — сказал Завзятов, бегая глазами и вынимая из кармана правую руку.

— Я, — сказал Букин и нервно улыбнулся. Он обмер от страха.

— Вы поступили неосмотрительно. Вы подумали, что скажут о вас потомки?

Вслед за этим Завзятов немного помедлил, потом размахнулся и ударил Букина по лицу.

Попробуйте представить себя человеком, которого в течение месяца дважды публично ударили по лицу, и, если вы не лишены некоторого воображения, вам откроется мучительная комбинация чувств. Букину было и стыдно себя, и жалко себя, и ежеминутно изводило желание как-нибудь неслыханно отомстить. Но пока он выдумывал второй по счету мстительный шаг, Завзятов его опередил.

В одно прекрасное утро Букин получает письмо. «Милостивый государь! — пишет ему Завзятов. — Если вы думаете, что мы окончательно расквитались, то вы ошибаетесь. Я оскорблен вашей грязной статьей не на жизнь, а на смерть. Это оскорбление, а также подлость, которую вы совершили против науки, смоется только кровью. Я вызываю вас на дуэль. Если вы не баба и не тряпка, то соглашайтесь. Я пришлю за ответом своего секунданта. Завзятов».

— Прекрасно! — воскликнул Букин, прочитав письмецо, и нехорошо засмеялся. — Дуэль? Прекрасно! Пусть будет дуэль! — От ненависти к Завзятову и перспективы кровопролития у него помутилось в голове.

Два дня спустя к нему на квартиру явился завзятовский секундант, та самая женщина, которая загодя угадала в Завзятове что-то потустороннее, демоническое. Фамилия ее была Сидорова.

Не переступая порога, эта женщина потребовала ответа, де принимает Букин вызов или не принимает. Правда, она сразу оговорилась, что в случае отказа от дуэли она его просто убьет. Оговорившись, она испытательно посмотрела ему в глаза. В этом взгляде сквозила такая лютая сила, которая даже не может быть свойственна женщине, и Букин оторопел. Он ответил, что принимает вызов, но от смятения говорил как-то робко, и Сидорова, уходя, презрительно улыбнулась. После этого он и Сидорову стал ненавидеть.

Несколько дней Букин прожил в полуобморочном состоянии. С одной стороны, он терзался ненавистью и торопил развязку, но с другой стороны, ему было досадно, что он из-за пустяков попал в переплет, который принял зловещий оборот, а впереди ожидается вообще что-то дикое, средневековое, точно незаметно сломалось время и мир повернул назад, к сожжению ведьм, избиению младенцев, антропофагии. Эта сторона дела очень смущала Букина, и он даже подумывал, а не отказаться ли от дуэли, сославшись на то, что его враг идиот. К сожалению, он так и не отказался, поскольку в нем неожиданно родилось новое чувство, слава богу, позабытое теперь чувство, которое прежде обозначали выразительным словом «честь», именно в том смысле честь, что ты обязан умерщвлять всех, кто косо на тебя смотрит, не разделяет твоих симпатий или просто перечит, — иначе ты дрянь, дрянь, дрянь.

Дуэль решено было обставить традиционно. Завзятов два дня просидел в Исторической библиотеке и выписал все, что касается правил и церемониала. После этого состоялось несколько свиданий Букина с Сидоровой, на которых были обсуждены детали. На первом свидании, назначенном возле пригородных касс Ярославского вокзала, решался вопрос, как драться, то есть насмерть или до первой крови. Решили — до первой крови. На другом свидании обсуждалось оружие; это оказался довольно сложный вопрос. Пистолеты взять было негде, поножовщина претила, фехтовать никто не умел. Наконец, оружие было выбрано: в качестве инструмента мести выбрали спортивные луки. На луках остановились, собственно, потому, что у Сидоровой были знакомые лучники из общества «Локомотив», и еще потому, что, по справкам, на церемониальной дистанции из спортивного лука нельзя было нанести смертельную рану. Правда, оставалась опасность попадания в голову, но к этой опасности дуэлянты отнеслись легкомысленно, рассудив, что, в конце концов, это все-таки дуэль — драться так драться.

Когда все детали были обговорены, Букин стал искать себе секунданта. Не знаю, что его дернуло, но он явился ко мне. Я выслушал его, не веря своим ушам, несколько раз справился, не дурачит ли он меня, и потом послал к черту. Букин сказал, что он пошутил, мы посмеялись и выпили по маленькой коньяку, который я прячу от жены в солдатской фляге на антресолях.

К тому времени я уже был серьезно озадачен бальмонтовскими строчками. Из них вылуплялся какой-то сюжет. Душа его уже проклюнулась, но телесности не было никакой. Поэтому я ухватился за рассказ Букина, в котором мне почудилась соответствующая телесность, и сел писать. Но дело не пошло. Сомневаюсь, чтобы мне удался даже плохой рассказ, скорее я бы вообще никакого не написал, уж больно тяжелый оказался материал, но тут опять подоспел спасительный Букин. Как-то вечером он меня навестил. Он был чуть ли не в лихорадке. Я стал спрашивать его, что стряслось, и тут он выложил, что давеча не соврал, что дуэль точно состоится, а пока решается вот какая проблема: в случае серьезного ранения одного из соперников должно быть средство избавить другого от уголовной ответственности. Эта проблема оказалась настолько сложной, что враги решили было обратиться в юридическую консультацию, но вовремя опомнились. Тогда Сидорова, у которой вообще оказалась масса полезных знакомств, свела компанию с юристом Язвицким.

Язвицкий принял их у себя на даче. Во время разговора он держался заносчиво, но потом выкинул неожиданный фортель; впрочем, сначала о том, что он посоветовал дуэлянтам. Он посоветовал на случай рокового исхода запастись четвертинкой водки, опоить ею раненого и затем безбоязненно доставить его в ближайшее медицинское учреждение, где последний объяснит дело несчастной случайностью, например: выпил лишнего, пошел прогуляться, споткнулся и напоролся на сук. И тут Язвидкий выкинул фортель: он предложил свои услуги в качестве букинского секунданта.

Стреляться договорились в Сокольниках. Чуть в стороне от Оленьих прудов, по словам Сидоровой, было-одно укромное место. Дуэль назначили на субботу, 30 октября.

Несколько дней, остававшихся до этого рокового числа, соперники, надо полагать, провели в неотступных; думах о смерти и вообще находились в том неприятном; тревожном состоянии духа, которое мнительные люди испытывают в ожидании докторского приговора. В последнюю ночь Завзятов, предположим, ходил из угла в угол, ерошил волосы и поминутно проверял, не дрожит ли рука. А Букин решил напоследок полистать любимые книги и нечаянно заснул.

Утром 30 октября все четверо встретились на трамвайной остановке «Мазутный проезд». Пока шли до места, все тяжело молчали, и только Язвицкий ни к селу ни к городу начал рассказывать о том, что в этих местах когда-то купался Пушкин.

Уже вторую неделю, как выпал снег. Он стал было таять, но неожиданно ударили холода, и снег лег искрящейся стеклянною коркой, которая весело похрустывала под ногами. Еще во многих местах на деревьях зеленела листва, и снег, который клочьями лепился на кронах, производил нездоровое, отталкивающее впечатление.

Октябрьский лес пахнул холодно и выглядел злобным, как дуэлянты. Впрочем, Букин слегка нарушал ансамбль тем, что очень боялся, но остальные были, как говорится, в форме, особенно сам Завзятов, тащивший водку и луки, завернутые в газету. Он с таким зловещим спокойствием озирался по сторонам, что казалось, что он непременно еще что-нибудь выкинет, совсем ни на что не похожее, плотоядное.

Поляна, о которой рассказывала Сидорова, на самом деле оказалась местом уединенным и симпатичным. Вокруг недвижимо стояли сосны, о которых Букин подумал, что в них есть что-то вечное и само по себе, как жизнь вообще, после смерти в частности.

Придя на место, все четверо покурили и взялись за дело. Язвицкий с судейской аккуратностью осмотрел луки и четыре стрелы, наконечники у которых он до содрогающей остроты наточил самолично. Потом он отмерил двадцать пять метров между барьерами, расставил противников по местам и, немного помедлив, дал им сигнал сходиться.

Стрелялись одиннадцать раз, так как ни Завзятов, ни Букин никогда прежде луков в руках не держали и никак не могли друг в друга попасть. На одиннадцатый раз стрела, выпущенная Букиным, угодила Завзятову в глаз, то есть случилось худшее из того, что только могло случиться. Впрочем, Сидорова не обманула, стрела действительно не проникла внутрь черепа, застряв в глазном яблоке. Завзятов даже не потерял сознания, хотя из-под стрелы на снег, перемешанный с зелеными и желтыми листьями, хлынул неправдоподобно бурный фонтан крови. Стрелу извлекли, и Сидорова стала лить прямо на то место, где у Завзятова только-только был глаз, перекись водорода; на ране зашипела очень большая, пузырящаяся, розовая гвоздика, и кровь остановилась.

После этого Завзятов десять минут не мог отдышаться, а когда отдышался, попросил водки. Ему налили два стакана подряд, третий налили Букину, с которым случилась истерика.

Однако то, что было на самом деле, до такой степени представляется мне ужасным, что написать об этом в рассказе мне и не хочется, да и вряд ли возможно. Кроме того, действительность решительно противоречит идее, которой я задался, и я придумал другой конец. Придя на место, дуэлянтам показалось холодно стреляться, и тогда Букин от страха, с тем чтобы оттянуть ужасный момент, предложил понемногу выпить. Предложение было принято. Выпили по одной, показалось мало — выпили по другой, показалось мало — послали Сидорову в магазин за добавком, короче говоря, напились. Тогда, как это у нас полагается, стали выяснять отношения. Во-первых, сошлись во мнении, что их затея с дуэлью — глупость, во-вторых, стали прикидывать, как это они дошли до такого умопомрачения, и, наконец, каждый из присутствовавших на дуэли высказал собственный взгляд на вещи, чтобы как-то себя оправдать. Таким манером я положил осуществить толкование бальмонтовских строчек насчет того, что мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить. Если бы я описал то, что было на самом деле, то вышла бы одна глупость, то есть вообще не рассказ, а описание того, что было на самом деле. Ведь явления жизни сами по себе не проясняют ничего, кроме того, что они явления жизни, и только искусство, воспроизводящее жизнь не относительную, которой живет каждый из нас, а абсолютную, которой не живет никто, в состоянии кое-что прояснить. В данном случае оно может навести на то просветление, что тонкому человеку мучительно жить, если что-то человеческое им непонятно и, стало быть, не прощено. Тут надо быть либо «толстым» человеком, либо вооружиться способностью к чуткому уразумению, которое еще называют снисходительностью. Ведь действительно невозможно жить, когда тебя, например, ненавидит порядочный человек, когда ты ненавидишь порядочного человека, наконец, когда тебе просто непонятно, что такое ненависть и откуда она берется.

Итак, дело у меня венчалось нетрезвым, но душевным разговором в лесу. Сидорова пускай говорит, что, по ее мнению, человечество существует главным образом для того, чтобы тиранить самых совершенных представителей своего вида, то есть гениев. Пускай она укажет на пример Циолковского или Торквато Тассо, чью суммарную полезность можно приравнять к суммарной полезности двух человеческих поколений. Она скажет, что, дескать, будь у Циолковского супруга не наседка, а настоящий соратник, его не мучили бы всякие дураки, и что она счастлива, что встретила в жизни Завзятова и видит свое назначение в том, чтобы сдувать с него пылинки.

Время от времени ее будет перебивать Букин. Он будет говорить о том, что, в конце концов, все сделаются неврастениками, если не возьмутся себя защищать. Букин будет горячо обличать (это слово я тоже потом заменю) людей, которые легко и много прощают и в лучшем случае способны ответить на оскорбление оскорблением. Он будет утверждать, что это ведет к уничтожению личности. Что же касается гениев, то он скажет, что это еще вилами на воде писано.

Когда дело дойдет до Язвицкого, он станет оправдывать свое умопомрачение тем, что теперешняя жизнь напрочь лишена остроты и однообразна, как гудение комаров. Что временами непереносимо хочется чего-нибудь из ряда вон выходящего, уксуса с перцем, чтобы всего ознобом пробрало, иначе можно помутиться в рассудке, иначе можно подумать, что жизнь прожита впустую. Наконец, Завзятов объявит, что самое святое дело для него справедливость и ради ее торжества он готов стреляться хоть ежедневно.

В самом конце рассказа я приписал фразу, что, дескать, все разошлись по домам довольные и хмельные, вздохнул и поставил точку. Затем я перечитал написанное и даже перепугался, до того получилось хорошо.

— Ну, — закричал я жене, которая в это время делала что-то на кухне, — если это не самое сильное из того, что существует в теперешней литературе, то я вообще ничего не смыслю. Слышишь? Когда Л. прочитает этот рассказ, он покончит жизнь самоубийством. Он скажет, что со мною нельзя быть современником.

— Господи, — ответила из кухни жена, — когда все это кончится?

Ну что ты будешь делать, скажи на милость…