С тех пор как я очнулся и понял, в каком положении находимся мы с Томом, чувства несутся по бесконечным американским горкам.

Траян изменил правила. Голосование было только полуфиналом. Теперь он добавил решающий раунд, результат которого будет виден сразу и станет необратимым. И здесь всё указывает на то, что художников любят больше чиновников. Полицейских.

Сначала мой призыв, казалось, действительно подействовал, но последние несколько минут оружие снова разворачивается ко мне. Думаю, оно прошло уже больше половины пути.

Тот глухой гул, возможно от самолёта, породил во мне крошечную и совершенно иррациональную надежду. Ничтожную возможность, что Нина и остальные сумеют по этому звуку найти нас и освободить прежде, чем толпа у компьютеров нащёлкает слишком большой угол в одну сторону. Разумеется, это нелепо.

Если очень повезёт, двустволка ещё некоторое время останется там, где сейчас, но людям рано или поздно станет скучно. Тогда равновесие нарушится. Они объединятся и заставят индикатор пройти критическую отметку — со стороны Тома или с моей.

Я не могу отвести взгляд от стволов. Они по-прежнему заметно направлены на меня. Всякий раз, когда электромотор под поворотной станиной с тихим гудением перемещает оружие на сантиметр влево или вправо, сердце колотится так, что отдаётся во всём теле.

— Вы, сидящие перед мониторами, — снова обращаюсь я, глядя прямо в камеру.

Сосредоточиться на голосе бесконечно трудно. Нужно, чтобы он звучал не слабо и испуганно, а спокойно и разумно. Если эти люди почувствуют, что я умоляю о жизни, им это может понравиться.

— Подумайте, пожалуйста, что вы сейчас делаете. Вы собираетесь убить человека. Да, на этот раз вы действительно сделаете это сами и потом не сможете оправдываться, будто не вы стреляли, потому что вы и будете стрелять. Каждый из вас. Если вы больше не голосуете, ружьё останется направленным между нами и никому ничего не случится. Но, нажимая любую из двух кнопок, вы словно сами берёте оружие, целитесь в одного из нас и спускаете курок. Траян предоставил установку и всё подготовил, однако действовать или отказаться должны вы. Убить или не убить. Мы просим: прислушайтесь к совести и не делайте этого.

Я смотрю на Тома.

— Хорошо сказал, — шепчет он.

— Главное, это правда.

Снова звучит знакомое гудение. Мои слова явно возымели действие — только не такое, на какое я надеялся. Стволы поворачиваются ещё ближе ко мне и достигают положения, опасно близкого к точке выстрела. Теперь я смотрю прямо в два чёрных отверстия.

Дробь, — мелькает в голове. Он использует двуствольное ружьё, чтобы победитель не смог уклониться. Вероятно, самый крупный калибр, чтобы получить желаемый кровавый эффект. А второму, выжившему, придётся увидеть всё в нескольких шагах.

— Траян! — кричу я в сторону камеры. — Я знаю, вы сидите где-то поблизости и наслаждаетесь представлением. Наверное, вам доставляет огромное удовлетворение, что вы умеете заставлять людей снаружи исполнять вашу волю и превращаете их в убийц. Да, они идут за вами стадом овец и даже не замечают, что вы ими пользуетесь. Вы считаете себя выше всех нас. Но на самом деле вы жалкий трус, прячущийся за анонимностью.

Последние слова я скорее выплёвываю, чем произношу. Сдерживать ярость почти невозможно.

— Но уверяю: вас поймают. Может быть, не сразу, но безнаказанным вы не останетесь. И я искренне надеюсь, что вас задержат невредимым, чтобы вы провели остаток жизни за решёткой и каждый день думали, что для вас всё кончено. Что вы никогда больше не сделаете ни шага на свободе. И тогда, Траян, я желаю вам прожить сто лет…

Мотор снова гудит, двустволка опять движется. Опять ко мне. Сантиметр, ещё один. Вот и вся польза от моей речи. Гудение продолжается, оружие неумолимо поворачивается. Сейчас. Выстрел прозвучит в любую секунду. Я задерживаю дыхание и до крови закусываю нижнюю губу. Всё тело трясётся как в лихорадке. Нет, я не хочу умирать, — думаю я, кричу внутри, не издавая ни звука. Я не стану жалобно умолять. Не доставлю такого удовольствия ни Траяну, ни обезумевшей толпе.

Внезапно наступает тишина. Покой, смысл которого я понимаю лишь через несколько секунд.

Гудение прекратилось. Тёмные отверстия угрожающе смотрят на меня, однако выстрела нет. И сразу все силы покидают тело. Я больше не могу стоять. Колени подгибаются; наручники, которыми руки прикованы над головой, болезненно впиваются в суставы, принимая весь мой вес. Не знаю, издаю ли я какой-нибудь звук. Теперь это всё равно. Я закрываю глаза и опускаю подбородок на грудь. Ухожу в себя, понимая: следующее гудение станет последним.

Мне холодно. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Один под взглядами миллионов зевак. Думаю, какая мысль станет последней. И в следующий миг понимаю, что, вероятно, теряю рассудок.

Мне хотелось бы продолжить работать с Ниной. Она, конечно, довольно сложная…

Нина.

Я открываю глаза, поднимаю голову и пытаюсь снова встать на ноги. Получается удивительно быстро. Смотрю в камеру. Нужно торопиться.

— Нина, не знаю, смотришь ли ты сейчас, но надеюсь, что да, потому что хочу кое-что сказать.

Мне приходится ненадолго замолчать, собраться с мыслями и подобрать слова.

— Я… Я знаю: всё, что ты до сих пор делала и когда-либо сделаешь, служит одной цели — быть хорошим полицейским. Так было и во время нашей короткой совместной работы. И ещё я знаю, что ты не виновата. Ни сейчас, ни тогда. Ты понимаешь, о чём я. Иногда приходится бездействовать и смотреть, как происходят ужасные вещи, но… именно невозможность что-либо сделать исключает вину. Потому что ты действовала бы, будь хоть малейшая возможность. Но её нет. Ни сейчас, ни тогда.

Я делаю два-три вдоха и напряжённо думаю. Если продолжу, у неё будут неприятности, но я должен успеть сказать ещё кое-что, прежде чем лишусь возможности говорить навсегда, и мне безразлично, что подумают другие. Я забываю о миллионах огрубевших слушателей и сосредоточиваюсь только на ней.

— Нина, ты чертовски хороший полицейский.

Мне даже удаётся коротко рассмеяться.

— Хотя ты всё ещё не призналась во всех своих самовольных вылазках. Эти встречи с пользователями форума… Том рассказал. Почему ты скрыла? Неужели считаешь меня настолько чопорным, что не можешь сказать такое своему напарнику? Конечно, это было опасно, и я наверняка попытался бы тебя отговорить, но… мы команда. И я уже немного тебя знаю. Понимаю: ты всё равно пошла бы, а я последовал бы за тобой и мог вмешаться, если стало бы опасно. Вот что значит быть хорошими напарниками.

Только не слёзы. Этого удовольствия Траяну я не доставлю. Сосредоточиться. Дышать. Торопиться. Всё может закончиться в любую секунду. Ещё раз посмотреть в камеру.

— Если мы больше не увидимся… Прощай, Нина.

Мотор начинает гудеть.